— И что? — Я от нетерпения повысил голос.

— Ну вот зачем, капитан, сразу кричать на бедного Самуила… — Медик, не оглядываясь на меня, рылся в своей сумке и выудил оттуда флакон из черного камня с притертой пробкой. — Я таки попробую, но ничего не гарантирую… Ну-ка, ну-ка…

Медикус разжал зубы монаха деревянной ложкой и влил ему в горло тягучее, остро пахнущее содержимое каменного фиала.

Несколько секунд ничего не происходило, затем доминиканец сильно вздрогнул всем телом и резко открыл глаза. Непонимающе повел зрачками и остановился взглядом на Самуиле — типичном носатом и губастом еврее с вьющимися пейсами и большими карими глазами, в которых была запечатлена все вековая печаль еврейского народа.

— Агрх-х-х… — Фра Георг издал каркающий звук, потянул руки к Самуилу, из его рта повалила пена, после чего доминиканец вздрогнул и забился в конвульсиях, выгибаясь всем телом.

А еще через несколько минут затих и… умер.

— И как это понимать?.. — Самуил попытался нащупать у него пульс и непонимающе пожал плечами. — И кому я вот это старался? Что он такое страшное увидел, хотел бы я знать?..

— Тебя, идиот… — Мне неожиданно захотелось расхохотаться, но стиснув зубы, неимоверным усилием я заставил себя заткнуться.

Парадокс. Трагический, но парадокс. Началось все с упоминания евреев, а закончилось все как раз их присутствием. И надо же было доминиканцу увидеть, после того как он очнулся, физиономию Самуила… Его больным мозгам, скорее всего, причудилось то, что мерзкий барон и его хочет продать иудеям.

Хоть бы теперь среди сервов слушок не пошел о том, что мой лекарь траванул святого человека. А что… вполне может и такая сплетня пойти. Иудеи во все времена были ответственны за все грехи, даже за те, которых не совершали… А уж в Средние века!..

— Отмучился святой отец… — печально произнес Тиль Веренвен и откинул назад капюшон.

— Хороший был. Молился много… — добавил кто-то из рыбаков.

— Больной, наверное, был… — прибавился еще один голос.

— А может, просто Господь призвал его к себе… — вступил в разговор другой моряк, — за святость жизни.

— Теперь домик его освободился… — прозвучала следующая мысль.

— А у Брандта сын собрался жениться, а молодым жить-то негде… — сказал старик Адрис Тильгаут, штурман пиратов.

Я поднял голову, обвел взглядом своих рыбаков и сурово спросил:

— У кого тут сын женится?

— У него…

— Вот он…

Из толпы вытолкнули низенького крепыша, испуганно мявшего в руках шапку.

— Падай на колени… — зашипели на него из толпы.

— Проси господина…

— Моли…

Брандт, наконец решившись, рухнул на колени и так пополз ко мне.