— Эти примитивные лулу, в точности — словно дикие животные… — презрительно морщились Богини, с некоторой опаской, наблюдая с высоты зиккурата, за шумом и творившейся в городе ночной суетой, — Неужели нельзя было сделать их более смирными?

— Ничего удивительного, — задумчиво отвечала им мать жениха, Божественная Маммету, поставив на каменный парапет пустой бокал вина, — Мы ведь, с Нинмах создавали их из окружающего животного материала, всё, что оказывалось у нас под рукой. Другого тут не было. Хорошо ещё, что наша божественная субстанция смеряет их нрав и делает разумнее. Хотя, вот Правитель Энлиль остался недоволен, что мы сотворили их через чур уж умными и слишком похожими на нас. Это его беспокоит.

— И он прав. Нужно было их делать похожими на шеду, а не на нас.

— Нет, вы только посмотрите, что они там творят… — возмущались благородные аннуначки.

А народ внизу, что называется, дорвался…. Жители уж постарались «оторваться» на славу, во имя новобрачных Богов и, не поскупившись, щедро наделили их своей любовной энергией. До самого утра в городе не стихала всеобщая оргия, отголоски которой долетали даже до вершин зиккурата.

Всю ночь Адапа не покидал своего дома, с тревогой прислушиваясь к городскому шуму за стенами его двора. Он остался не просто так. Эва категорически отказалась выходить на улицу и вступать в интимные связи со всеми встречными. Она заявила, что плевать хотела на эти глупые традиции и будет принадлежать лишь одному мужчине — Алгару. Боясь, что такие греховные речи кто-нибудь может услышать, Верховный жрец не возражал против добровольного затворничества своей своенравной правнучки. А сам остался дома. Его авторитет и близость к Великим Богам, о которой всем было известно, были гарантией того, что обезумевшая от возбуждения толпа не ворвётся сюда и не вытащит силой Эву на улицу. А такие случаи в других домах уже бывали. Тем не менее, ночь прошла в напряжении и только лишь с рассветом Адапа смог облегчённо вздохнуть.

К тому времени домой вернулся его внучатый племянник Симах, с некоторых пор живший в его доме и активно помогавший во всех делах Сопротивления. Он был пьян и, несмотря на усталость после бессонной ночи, ещё долго и громко хвастался своими эротическими подвигами, с гордостью перечисляя количество женщин, которых ему удалось поиметь этой ночью. Угомонился он лишь только под испепеляющим взглядом разгневанной Эвы, вышедшую из своей комнаты на шум. Её он, почему-то, всегда немного побаивался. Получив короткую взбучку, он скис и уныло поплёлся к себе спать.