Теперь я чуть лучше понимаю своих родителей. Такая легкость в манипулировании энергией.

В академии нас учили, что структура заклинаний нерушима, незыблема. Достигнув третьего круга, я научился вмешиваться в чужую магию, искажать ее, ломать. Сейчас мне кажется, что я могу продавить структуру, изменить ее. Кажется, к сожалению, только кажется. Любая попытка такого давления начинает поглощать энергию, как не в себя. А я и так без Источника. Но кое-что в структуре я разобрать могу. Однако без глубоких знаний моей матери все, что я вижу, мне непонятно. Жаль, что я не интересовался раньше подобным, не предполагал, что мне придется делать когда-нибудь что-то вроде этого.

— А сделать ты что-нибудь можешь? — спросил Прайм.

— Временно оградить его разум от искажений. Возможно… Пока я не уверен. Но если получится — у вас будет минута или две, чтобы задать пару вопросов.

— Только минута? — Эриху явно хотелось большего.

— Слишком большая трата сил, — признаюсь я в своей слабости. Я не намерен тратить все силы, чтобы кто-то мог подольше поболтать с этим человеком. — Я не смогу удержать его больше. Готовьтесь.

Я начал работу. Слишком много связано с разумом, слишком много соединений, которые надо купировать. Вероятно, я не осилю все сразу и не смогу выводить их по одному — на это уйдет вечность. Но Хаос учит мыслить нестандартно. Кто сказал, что нитей связи много? В магии пространство — условность. Геометрические фигуры построения заклинаний — костыль, придуманный человеческим разумом, запертым в координатной сетке из трех плоскостей. Все нити — пучок. И не имеет значения где они. Важно, что они есть и несут в себе одно зерно. Связать пучок, стянуть его. А затем перекрыть сразу весь.

Звучит сложно и непонятно? Ну, собственно говоря, так и есть.

Руки пробила судорога. Мне стало холодно, так холодно, будто меня голого выставили на мороз. Я тратил магию с такой скоростью, что начали неметь руки, которые я положил на грудь мальчику.

— Сейчас! — рычу я, стараясь удержать взбесившееся ядро чужой магии.

Оно сопротивляется, рвется из оков. Но я держу. А парень удивленно оглядывается куда более осмысленным взглядом, чем минутой ранее, ничего не понимая, напуганный, ошалелый. Он что-то спрашивает, но я ничего не слышу, кроме собственного пульса. Перед глазами все начало плыть. Минута или две? Я был оптимистом. Мне едва хватит сил, чтобы продержаться тридцать секунд. Как же медленно течет время!

Я слышу слова, но они не достигают разума. Сосредоточен только на том, чтобы держать. Каждая лишняя секунда — дополнительная крупица информации. И доказательство самому себе, что я способен на многое. На большее, чем большинство членов моего исчезнувшего рода. Никто из них, кроме, пожалуй, родителей, на подобное не был способен.