А для этого был только один надёжный способ: дать им возможность самим вложить в него труд, красоту и смысл. Простая, знакомая им с детства работа: пойти в поле, нарвать цветов, сплести венок, принести в дар.

Это не принуждение, а ритуал. То, что они делали всю жизнь для статуй в храме, для священных деревьев, для алтарей.

Поэтому в моей голове и возник этот план. Как только я сказал «принесите дары колеснице», всё изменилось — теперь шаттл уже не просто упал с неба, а они сами делали его частью своего мира. Своими руками, своими цветами, своими песнями.

Они перестали бояться, потому что теперь они его начали «приручать». Как приручают дикого коня — гладят, украшают лентами, поют ему песни. Или как приручают священного зверя — кормят из рук и дают имя.

Я позволил мой шаттл — объект, который для них был слишком непостижимым, слишком страшным, слишком «божественным», сделать более приземлённым и близким, почти домашним, но при этом не лишил его святости, а наоборот, усилил её, потому что теперь святость создавали они сами.

Теперь, как я надеялся, шаттл для них не просто «колесница посланника, грохочущий дракон», а станет «наша колесница, которую мы сами украсили цветами и которой мы сами спели песню».

А это уже не чужое — это своё, и поэтому уже не страшное…

Я смотрел, как они кружатся в экстатическом хороводе вокруг моего челнока, обвитого ромашками, и думал: «Вот так и рождаются религии. Сначала — страх, потом — ритуал. А потом — любовь».

И я только что прошел все три стадии за один вечер. Ну или за эти дни с момента моего появления.

А хоровод всё ускорялся. Теперь они уже не бежали — летели. Ноги едва касались земли, туники взлетали так высоко, что мелькали бёдра, колени, лодыжки. Кто-то запел громче, кто-то просто кричал от восторга.

И в этот момент худенькая Миэни — та самая, что отвечала за еду, на моих глазах в порыве безудержной радости подпрыгнула выше всех.

Громкий вскрик через несколько секунд — и она рухнула на землю, схватившись за лодыжку.