Голос дрожал, но его подхватили другие. Сначала неуверенно, потом всё смелее. Второй голос вплёлся в первый, третий — во второй… Через пару минут пели уже все.
Голоса юных эльфиек, чистые и звонкие, поднимались над лесом и переплетались, словно нити в ковре.
А потом они взяли друг друга за руки.
Сначала медленно, почти торжественно, двинулись по кругу. Пятнадцать фигурок в лёгких туниках, которые касались травы, венки из цветов на головах, волосы — распущенные, развевающиеся на ветру. Они шли по часовой стрелке, как, наверно, предписывал древний ритуал, и каждый шаг отдавался в земле мягким, почти неслышным топотом обутых в сандалии ног.
Я стоял в открытом люке, прислонившись плечом к переборке, и не мог отвести взгляда.
Круг ускорился, разделился. Теперь они уже не шли — бежали. Лёгкие, невесомые, будто и правда собирались взлететь. Волосы развевались, туники прилипали к разгорячённым телам, обрисовывая юные груди, тонкие талии, длинные ноги. Кто-то смеялся — звонко, беззаботно. Кто-то пел сквозь слёзы. Кто-то просто кричал от переполнявшего чувства — будто всё, что они держали в себе годами: страх, надежда, вера — вырвалось наружу в этом безумном, древнем танце.
Шанди неистово кружилась, её светлые волосы сияли в последних лучах солнца, как настоящее золото. Куди — рядом, рыжая грива словно огонь. Лиунэ, обычно сдержанная, сейчас смеялась во весь голос, и её смех был удивительно чистым, почти детским. Даже Янди, ещё слабая после ранения, кружилась, забыв про боль.
Это было красиво. Чертовски красиво.
И чертовски опасно для моего душевного равновесия.
Потому что в этот момент они были не просто «аборигенами цивилизации второго доиндустриального уровня». Это были живые, настоящие, полные жизни девушки, которые смотрели на меня, как на бога, и сейчас танцевали вокруг моего корабля, превращая его в святыню. И я вдруг остро понял: если я захочу — они все будут моими. Прямо здесь, прямо сейчас. Без вопросов, без сомнений. Потому что я для них уже не человек. Я — воплощённое чудо.
Я сглотнул и заложил руки за спину, чтобы никто не увидел, как напряглись мои кулаки.
«Спокойно, кэп — ты здесь не за этим. Пока не за этим!»
То, что я провернул, было старым, как мир, приёмом; в этой ситуации он сработал идеально — в их восприятии шаттл был не просто «страшной железной горой», а чем-то чужим, грохочущим и непонятным. А всё подобное в их мире сразу становилось либо божественным, либо демоническим проявлением.
Именно поэтому они сначала падали ниц или разбегались в ужасе.
Однако я не хотел, чтобы они продолжали видеть в нём божество, к которому не прикоснёшься, не почувствуешь себя в безопасности рядом с ним. Мне нужно было обратное: чтобы шаттл стал для них своим. Чтобы его можно было трогать, украшать, обнимать — чтобы он из «чудовища» превратился в «святыню, но нашу святыню».