— Ну угощал, выходит, — пробубнил он себе под нос.

— Вот и не прибедняйся тогда, — резюмировал я и примирительно улыбнулся. — Кузьмич, ты же знаешь, если что не так — просто скажи.

Морщинистое лицо домового разгладилось.

— Я, может, поворчать хочу? Полдня шерсть за котом да псом убирал. Васька вон от нее чихает.

Банник кивнул целых три раза, давая понять, что дело важное.

— Значит, надо чаще убираться, — посоветовал я Кузьмичу, на что тот снова насупился.

— Советовать-то каждый горазд, а помогать — нет. Только и знаете, что приговаривать: «Вот тебе, дедушка домовой, грязи да шерсти, убирай, сколько душе угодно, а мы ещё насвинячим!»

Я нахмурился.

— Когда это тебе так говорили?

— Говорили, не говорили, какая разница? — допив отвар, Кузьмич отставил кружку и скрестил руки на груди, уставившись на снежный лес за окном.

— По Забаве тоскуешь? — наконец понял я истинную причину недовольства домового.

Кузьмич протяжно и печально вздохнул, что свидетельствовало о верности моей догадки.

— Она меня с собой не взяла, — пожаловался он. — Ещё и ушла два дня как. И ни слуху, ни духу!

Подойдя ближе к окну, я прикрыл глаза и прислушался. Белоярский лес пел тихо и спокойно, а его Валдайский сосед вторил этой песне. Всё в нём было хорошо, о чём я и сообщил домовому.

— А когда Забавушка вернётся, он не поёт? — с надеждой поинтересовался Кузьмич.

Покачав головой, я потрепал его по плечу.

— Потерпи немного, и вернётся.

Издав очередной душераздирающий вздох, Кузьмич поглядел на меня.

— А эти когда придут? — спросил он, отводя взгляд.

Несмотря на то, что домовой не удосужился пояснить о каких «этих» речь, я понял, кого он имел ввиду. Пусть Кузьмич в жизни бы этого не признал, но он просто соскучился по домашним.

— Мне казалось, что ты радуешься тишине, — произнёс я, пряча улыбку.

— Радуюсь, — не стал отрицать домовой. — Но хорошего помаленьку.

— Остальные тоже скоро придут, — обнадёжил я Кузьмича, и тот тотчас засуетился.

— Тогда надобно ещё трав заварить, да сготовить чего-нибудь! Нагуляются, поди, голодные вернутся! — подобно небольшому вихрю старичок принялся носиться по кухне, гремя посудой и шурша скатертью.

Я решил ему не мешать и собрался уже возвращаться в деревню, но Васька робко подёргал меня за рукав и поманил за собой. Такое на моей памяти случалось впервые, так что я пошёл за молчаливым банником в его святая святых, что находилась в подвале у подземной реки. Ладная банька, как всегда, выглядела уютно и маняще, особенно в зимние холода. Но Васька привёл меня сюда не для того, чтобы париться. Он хотел показать то, что ещё осенью я дал ему на сохранение.