— Нет, — я мотаю головой, хотя она меня не видит. — Мы не поговорим завтра. И послезавтра не поговорим. И через неделю. Я больше так не могу и не хочу. Я устала, мама. Не за сегодня. Не за вчера. За всю жизнь. Ты понимаешь? За всю жизнь я устала быть для вас пустым местом, которое вдруг становится важным, когда нужны деньги.

— Ты не пустое место! — протестует она, но ее голос звучит фальшиво. Слишком поспешно, слишком наигранно.

— Тогда скажи, — мой голос снижается до шепота. — Скажи мне, какой у меня любимый цвет? Какую музыку я слушаю? О чем я мечтала в детстве? Как зовут мою лучшую подругу?

Тишина.

— Ну вот видишь, — говорю я. — Ты не знаешь. Ты не знаешь, что мой любимый цвет — бирюзовый. Что я слушаю джаз по вечерам. Что в детстве я мечтала научиться рисовать маслом. Что мою лучшую подругу зовут Катя, и она единственная, кто был со мной в больнице.

— У меня всегда было много забот… — голос матери дрожит. — Ваш отец, он почти не помогал. А потом Виталик… он такой сложный ребенок. Ему нужно было внимание…

— А мне не нужно было внимание? — перебиваю я. — Я что, родилась с инструкцией по самостоятельной жизни? Мне не нужна была мама? Мне не нужно было, чтобы меня обнимали, слушали, интересовались мной?

— Ты была другой. Ты всегда сама справлялась. Я думала, тебе это не нужно.

— Мне было нужно, мам. Еще как нужно. Просто я перестала просить. Потому что каждый раз, когда я просила, мне говорили: "Тебе что, жалко?", "Ты должна понимать". И я поняла. Я поняла, что мои желания ничего не значат. Поняла, что моя жизнь — это ресурс для решения проблем Виталика. Поняла, что я для вас не дочь. Я — кошелек.

В трубке раздается всхлип. Мама плачет. Раньше это сломало бы меня. Раньше я бы тут же начала утешать, обещать, что все хорошо, что я просто устала, что, конечно, я отправлю деньги. Но не сейчас. Что-то внутри меня изменилось. Может быть, усталость наконец перевесила вину. А может быть, я просто выросла.

— Я желаю тебе только добра, — говорит мать сквозь слезы. — Я вас обоих люблю. Просто по-разному…

— Нет, мам. Ты не любишь по-разному. Ты любишь Виталика. А я для тебя — просто функция. Полезная. Удобная.

— Ты жестокая.

— А ты — слепая. Но я больше не хочу быть твоими глазами.

Я сбрасываю звонок. Просто нажимаю красную кнопку и роняю телефон на пол. Руки дрожат. По щекам текут слезы. Меня трясет всю, от макушки до пяток, как в ознобе. Я сажусь на пол и обхватываю колени руками.

Все. Я это сделала. Десять лет я шла к этому разговору. Десять лет я копила слова, глотала обиды, терпела безразличие. И вот — высказала. Выплеснула. Освободилась.