День течёт медленно, как неглубокая река.

Мы не говорим о Михаиле. Не говорим о полиции. Не говорим о том, что будет завтра. Мы просто существуем — вместе.

Он лежит на диване, я сижу рядом, читаю вслух какую-то старую книгу, которую нашла на полке. Потом он засыпает на два часа. Я смотрю на его лицо и считаю морщинки у глаз, которых не было десять лет назад.

Потом просыпается — и начинается заново.

Не спрашивая. Не раздумывая.

Он тянет меня к себе, и я не сопротивляюсь. Его руки помнят моё тело. Мои губы помнят его вкус.

Сначала медленно, лениво, как будто мы греемся на солнце. Он целует мои ладони, запястья, впадинку на локте. Я глажу его волосы — мягкие, тёмные, совершенно непослушные.

Потом быстрее. Жёстче. Он сажает меня сверху, и я двигаюсь сама — чувствую, как он заполняет меня, как напрягаются его мышцы. Я наклоняюсь, чтобы поцеловать его, но он перехватывает инициативу — переворачивает, прижимает к себе, входит снова.

Мы падаем на пол, на плед, на подушки. Я уже не знаю, где заканчиваюсь я и начинается он.

— Люблю тебя, — шепчет мне в шею.

Я не отвечаю — потому что слова сейчас лишние. Я просто сжимаю его сильнее, впускаю глубже, теряю себя в нём.

А потом мы лежим в тишине. Счастливые и совершенно уставшие.

Я не помню, когда последний раз была так спокойна. Наверное, никогда.

Вот оно. Счастье. Не в бриллиантах, не в особняках, не в десятках туфель, которые не для кого надеть. А в том, что утром ты просыпаешься рядом с мужчиной, который закрыл тебя своим телом. Который дышит со свистом, потому что у него сломаны рёбра — но он всё равно пришёл за тобой.

Максим перекатывается на спину, тянет меня к себе на грудь.

— О чём думаешь? — голос хриплый, сонный.

— О том, что не хочу, чтобы этот день кончался.

Он молчит. Гладит меня по волосам, совсем как маленькую.

— Не кончится. Он останется здесь. — Он касается пальцем моего виска. — И здесь. — Кладёт ладонь на мою грудь, там, где сердце.

Я закрываю глаза.

И абсолютно и безоговорочно верю ему.

Ночью мы сидим на веранде. Я в его футболке, он в штанах и расстёгнутой рубашке. Пьём чай с мятой, смотрим на звёзды.

— Когда немного отдохнём, — говорю я, — нужно будет поехать к Кравцову.

Он кивает, не отрывая взгляда от неба.

— Если наёмники проговорятся, может появиться ордер на арест Михаила.

— Может, — эхом отзывается он.

— Ты думаешь, не проговорятся?

Максим поворачивается ко мне. В темноте его глаза кажутся чёрными, но я знаю — они синие. Самые синие на свете.

— Думаю, что твой муж — трус, но предусмотрительный трус. Он заплатил им за молчание. Но это уже не наша забота.