Там прохладно, но я открываю окно. Впускаю воздух — аромат мокрой листвы, земли и раннего утра врывается в дом. Я ставлю сковороду на плиту, режу помидоры, взбиваю яйца.

Не тороплюсь. Я вообще сегодня не хочу никуда спешить.

Из комнаты доносится стон. Глухой, сдавленный. Я бросаю нож и бегу обратно.

Максим сидит на диване, обхватив рукой рёбра. Лицо бледное, на лбу выступила испарина.

— Тише-тише, — я сажусь рядом, кладу ладонь на его спину. — Дыши.

— Всё нормально, — он говорит сквозь зубы. — Просто резко повернулся.

— Ты как ребёнок. — Я смотрю на него в упор. — У тебя сломаны рёбра. Как минимум трещина. Нужно в больницу, на рентген.

Он морщится.

— Не сейчас.

— Когда? Когда ты упадёшь от боли в обморок?

— Варя. — Он берёт меня за руку, сжимает. — Потом. Пожалуйста.

Я вздыхаю. Он упрямый. Я это знала десять лет назад, знаю и сейчас.

— Тогда хотя бы скажи, — я смотрю в его глаза, — в какой передряге ты побывал за эти три дня?

Он откидывается на спинку дивана. Закрывает глаза на секунду. Открывает.

— Я почти добрался до твоего мужа. — Голос низкий, усталый. — Он затаился за городом. В большом доме с кучей охраны. Профессионалы, не такие, как те, что пытались тебя похитить.

Я начинаю злиться на себя — ведь это из-за меня Максим так пострадал.

— И ты полез туда один?

— Я не планировал. Варя, я же не совсем дурак. Просто смотрел, выяснял, — он трогает разбитую бровь. — Меня заметили. Началась драка.

— И что?

— Я ушёл. — Он усмехается — одними глазами, потому что губа болела. — Уверяю тебя, им от меня досталось больше, чем мне от них.

Я смотрю на его синяки, на кровоподтёк, который сейчас прячется под футболкой. И не знаю, верить ему или нет.

— Тихо, — он гладит меня по щеке. — Я здесь. Я специально не убил никого. Чтобы тебя не подставлять. Но они будут долго зализывать свои раны.

Я молчу. Потом встаю и протяжно вздыхаю.

— Пойдём завтракать.

Он улыбается — криво, из-за разбитой губы, но я вижу эту улыбку.

— Ты умеешь готовить?

— Я умею делать яичницу. — Я иду на кухню. — Это примерно половина предела моих возможностей.

— Мне достаточно.

Он с трудом садится за стол. Я выкладываю на тарелки яичницу с помидорами, режу хлеб, наливаю чай. Просто. По-домашнему.

Мы едим молча. Не потому, что не о чем говорить. Просто не хочется нарушать эту благодатную тишину.

За окном поют птицы. Солнце светит в окно, и пылинки танцуют в воздухе. Я смотрю на его руки — большие, в ссадинах, но как бережно он держит вилку.

— Варь, — говорит он, не поднимая головы. — Спасибо.

— За что?

— Что ты есть у меня.

Я не знаю, что ответить. Просто накрываю его ладонь своей.