Он взял в руки письмо, которое пришло из Лондона, и ещё раз пробежал его глазами, словно проверяя, не изменились ли слова за то время, пока он произносил эту тираду.
— А теперь, хотя уже наступил 1895 год, они снова начинают давить, пользуясь отдалённостью Лондона, а министерство колоний, как всегда, ищет компромисс. Но я скажу, — он посмотрел в окно, где уже начинал разгораться день, и солнечные лучи проникали сквозь стекло, оставляя золотистые полосы на карте, словно само солнце указывало границы, которые они должны были защищать, — компромисс с янки — это шаг к тому, чтобы они отобрали у вас всё. Сначала они просят канал, потом отбирают влияние, а потом и саму колонию.
Он усмехнулся, но в усмешке его не оказалось веселья. В памяти всплыли картины недавнего прошлого, одна из них особенно яркая: как он сам стоял когда-то, ещё молодым чиновником, в длинном зале Государственного департамента в Вашингтоне. Тогда, как и всегда в юности, всё было по-другому. Он вспомнил запах полированного дерева и тяжёлых портьер, сухой треск бумаги, когда её разворачивали на длинном столе. Вспомнил, как за окном моросил дождь, как тяжёлые дождевые капли скатывались по мутному стеклу, а в зале было тепло и пахло воском, которым натирали полы. Он вспомнил тишину, которая предшествует подписанию, и сдержанные голоса дипломатов, обменивающихся последними поправками. В те дни он ещё верил, что бумага способна остановить империи.
— Знаете, что самое забавное, Фрэд? — сказал Молони, обращаясь к стене, на которой висела карта, но голос его был обращён к секретарю. — Я находился там в это время. В 1850 году, когда подписывали Клейтона-Булвера, я состоял молодым клерком в британской миссии. Видел, как они ставили свои подписи на этом проклятом договоре. Я стоял в углу и держал чернильницу, пока они писали, а за спиной слышался шум дождя, который барабанил по крыше здания. Тогда я думал: «Ну вот, теперь наступит мир, и мы сможем спокойно управлять колониями». Как же я ошибался⁈
Он замолчал, и тишина в кабинете стала почти осязаемой. Слышался только шум океана за окном и редкие крики чаек. Молони снова посмотрел на письмо, которое держал в руках секретарь. Он чувствовал, как его тяжесть давит на него, словно весь груз имперских проблем, свалившийся на его плечи.
— Теперь они захотят заключить новый договор, — сказал он наконец, и в его голосе послышалась та особая усталость, которая приходит к человеку, когда он понимает, что время работает против него, — и когда придёт тому время, они подпишут его. Всё будет гораздо проще, чем в 1850-м. Никакой помпезности. Просто подпись, печать, и конец старой эпохе. Я уже не буду здесь, чтобы это увидеть, но я знаю, чем это кончится. Они отберут у нас канал. А потом и всё остальное, — он усмехнулся и махнул рукой. — Боже, сколько же можно! — после чего откинулся на спинку стула, уже предчувствуя, что всё только начинается.