А дальше, вниз от помоста, в два крыла, сидел двор, и вот тут глазу становилось некуда деваться, потому что двор в парадном — это не собрание людей, это сложенная из людей мозаика, где каждый кусочек знает своё место с точностью до ширины ладони.

Мужчины — рядами, по чину, и чин читался цветом верхнего платья, так что зал был расчерчен полосами: у самого помоста тёмное, глухое, почти чёрно-фиолетовое, за ними — тёмно-красное, дальше — зелёное, а у дальних столбов, у самого края, где сквозняк и где всё плохо слышно, синело мелкое чиновничество, и синева эта уходила в полутьму, как вода. Все в лаковых шапках с хвостами, все с табличками, все со шлейфами, разложенными позади, и когда весь этот ряд одновременно склонился — не поодиночке, а сразу, одним движением, — по залу прошёл единый шелест накрахмаленного шёлка, звук густой, длинный, будто вздохнула большая птица, и я, честно скажу, вздрогнула.

Дамы сидели за мужчинами и по бокам, и там правил другой закон: не ранг, а вкус, и судят тебя не по лицу, а по краям. По той узкой, в палец, полосе каждого слоя, что видна у горла, у обшлага и по подолу, — и вся столица месяц обсуждает, удачно ли госпожа такая-то положила бледно-жёлтое на лиловое и не слишком ли рано она надела зимнее сочетание. Из-за печальных событий Ночи Коротких Клинков по залу шли цвета осени, несмотря на раннее лето — клён, хризантема, увядающая трава: багровое на розовом, жёлтое на зелёном, ржавое на белом, десятками, сотнями, слой на слое, и всё это перетекало друг в друга при малейшем движении, и весь зал от этого казался не собранием, а огромной осыпающейся клумбой. Шлейфы разложены веером, рукава выпущены на циновки, потому что рукав, лежащий красиво, — это половина репутации. Веера — у всех, и все раскрыты ровно настолько, чтобы прикрыть рот и оставить глаза.

Торжественно, что тут и сказать. Так торжественно что аж дышать тяжело, честно говоря, я такого напряжения не чувствовала даже когда на потолочных балках в темноту павильона внизу вглядывалась чтобы на спину сверху упасть и вогнать лезвие ножа между шлемом и кирасой. И, наверное, это было оправдано, потому что тогда ценой ошибки была смерть, но и сейчас ситуация не лучше, однако тогда меня никто не видел, а сейчас я у всех на виду и исчезнуть, вскарабкаться вверх, прижаться к пыльным балкам наверху и потеряться из виду у меня никак не получиться. И если в темноте павильона я еще могла рассчитывать на свои собственные силы, то тут я целиком и полностью завишу от Госпожи Кагуя, Господина Киемори и Хозяйки Внутренних Покоев, Императрицы Рэнки. Сказать, что у меня сложились отличные отношения с этими тремя я никак не могу. Господина Киемори я попросту не знаю, ни разу не видела. Слухи про него ходят разные — и что он справедлив, и мудр, и благонравен и в то же время что самодур, любострастен и горазд на выпивку. А вот с Императрицей и Госпожой Кагуя я уже знакома лично. И ни та, ни другая у меня особых симпатий не вызывали. Госпожа Кагуя например, вместе с со своими подругами, той же Госпожой Сяо Лань и Госпожой Хикару — над моей химэ хихикали и всякие гадкие розыгрыши устраивали… именно с их легкой руки у нас в павильоне чуть наместника Татибану не зарубили, хорошо что все обошлось, но задумка была гадкая. Да и родовая реликвия Такэда оказалась на мне не для того, чтобы я жила счастливо и долго, а как часть той же гаденькой шуточки, имеющей целью и меня с химэ уязвить и Госпожу Сидзуку унизить, понятно, что все обернулось как есть, слава Мамочке что уладила противоречия между мной и Татибана, но ведь намерения у нее были самые нехорошие… пусть ими даже будет дорога в рай вымощена.