Вдоль настилов, по обе стороны, стояли воины — теперь в алых доспехах. Двумя рядами, по восемь шагов между рядами, в лакированных латах цвета варёного рака, с оранжевыми шнурами, с луками в чехлах, с колчанами. Над ними, на длинных бамбуковых шестах, висели знамёна-нобори, длинные, узкие, алые, с бабочкой-агэха, которую я про себя упорно зову махаоном, и знамёна эти не колыхались, потому что день выбрали безветренный — а если бы ветер всё-таки поднялся, я уверена, нашёлся бы чиновник, который отменил бы ветер приказом. И ветер конечно бы послушался, ведь как можно ослушаться чиновника Императорской Канцелярии? Никак невозможно.
Внутри было темнее, чем снаружи, и прохладнее, и пахло сразу тремя вещами: свежими циновками, лаком и дымом благовоний, причём дым тут не курится, а стоит — плотными невидимыми пластами, и, проходя, ты этот пласт разрезаешь и тащишь за собой, как тащишь за собой воду, входя в реку.
Зал огромен и почти пуст, и его роскошь — роскошь пустоты и пространства: гигантские кипарисовые столбы, отёсанные так, что на них не видно следа тесла, поднимаются к тёмному потолку, между столбами — ничего, никакой мебели, ни кресел, ни лавок, только настил из циновок, уложенных с чёрной каймой, и по каймам этим все знают, где кому сидеть, потому что кайма — это уже чин. Пол натёрт до того состояния, когда он отражает не предметы, а цвета, и по нему всё утро ходили служки в мягких носках, дышали на пятна и растирали их рукавом.
В глубине зала стоял помост, и на помосте, под лаковым навесом на четырёх столбиках, помещался трон — высокое сооружение с балдахином, с занавесями по бокам, подхваченными шёлковыми шнурами, с птицей-фениксом на маковке, — и трон этот был пуст.
Пуст он был не по недосмотру не потому, что Император занемог, задержался или изволил гневаться. Он был пуст сегодня, был пуст в прошлое царствование и будет пуст в следующее, и вся церемония строилась вокруг этой пустоты с той же тщательностью, с какой строится дом вокруг очага. Сын Неба слишком священен, чтобы на него смотрели; лицо его не должно быть видано подданными; голоса его не должен слышать никто, кроме избранных; и потому существование Императора в этом дворце устроено так же, как существование божества в святилище — есть закрытый ящик, в ящике, как утверждают, лежит зеркало, зеркала никто не видел, ящику кланяются, и всем от этого хорошо. Вообще-то Три Священные Реликвии есть — Зеркало, Камень и Меч, но Зеркало самое главное.
Перед троном висели мису — бамбуковые шторы тонкого плетения, подшитые парчой по краю, с кистями на шёлковых шнурах, и вся политика этого мира держится на том, подняты они или опущены. Сегодня их подняли ровно до половины… И я на этой половине задержалась взглядом дольше, чем на всём остальном убранстве, потому что за поднятой наполовину шторой не было ровным счётом ничего — темнота, подушка, лаковая рама, тень от навеса, — и триста человек в парадном шёлке всё утро кланялись этой темноте, и я кланялась вместе со всеми, и, кланяясь, думала о том, что нигде и никогда я не видела власти, устроенной так честно. Ведь вот же она, вся правда, выставлена напоказ, поднята до половины, освещена четырьмя светильниками: там пусто. Смотрите. И все смотрят, и все видят, и никто не говорит ни слова, потому что сказать нечего — пустое место как раз тем и хорошо, что его нельзя ни в чём обвинить и невозможно опровергнуть.