вдвоём почивать да деревню от засухи сторожить. – Ну што, Мыхайло? – Акулина посмотрела на огроменный крест да на его растерянное лицо. – Ворсклу освятыть надо б, а то лыхом может обернуться. – До Иванова дня? – он удивился. – Не! Знахарка, а глупость говоришь. Она чуть не хлопнула себя по лбу, дивясь собственной глупости. Вот ведь старая, а! Позабыла уже, что Купала не за горами, русалки в полную силу входят, а с ними и вся прочая нечисть бушует. Если в этот котёл святой воды добавить, то забурлит так, что потом целый год хлебать будешь да одну лебеду жевать. – Потом тогда, – кивнула Акулина. А Ворскла переливалась сине-белым, несла запах рыбы, суля славное лето, даром что началось оно гадко. Оно всегда так бывает: перед Купалой нечисть разгуливается, скотину портит, беду во дворы водит, а после как отрезает! Посреди лета знай себе трудись, только в полдень на поле не ходи, а то выжжет, как того Степана в прошлый раз. Не поверил, дурень, остался траву косить – и только та коса от него и осталась. Пока Акулина вспоминала поросшее быльём, к берегу прибежала Маричка, такая же белая, будто мукой обмазалась. – А я говорыла! Говорыла! – кинулась она к Ганне, подлетела, встала над ней и принялась сказывать: – Говорыла, не ходы в ночи за ним, не слушай воя! А она подумала, што вернувся, непутёвый, што захотел снова на хозяйство, к ней. Пошла, мене только побыла кнутом, – и опустила очи к земле, стыдясь последних слов. Ещё бы: такой сор из хаты не выносят, особенно когда Ганна уже мёртвая лежит. Акулина осторожно коснулась её плеча, мол, не бойся, чего уж тут поделать. Всякое бывает. А Маричка зашлась в плаче, завыла не хуже утопца, продолжая: – Што ж теперь делать? Одну кинули! Как мне без старших жить? «Радовалась бы, овца неразумна! – проворчала про себя, зная, что не понравятся Маричке её слова – разозлят только. – Смолоду хозяйкой стала!» А может, и хорошо, что не разумеет, а то люд сожрёт с потрохами. Какой бы гадиной ни была свекровь, не положено на неё жаловаться и роптать. Да и Ганну… Совесть шевельнулась в глубине души, снова кольнула рёбра, напоминая: воротилась бы ты, Акулино, защитила б Ганну от утопца – и не сгинула она бы поутру. «Не, – пришлось возразить. – В этой ночи не сгинула б – сгинула б потом. Што ж мне, сторожить теперь голотскую хату, как та собака?» Нет, не было её вины в этой погибели – Ганна сама решила идти, и не помогли ей ни молитвы, ни вечерний обряд. Стало быть, привязка к сыну оказалась сильнее всего на свете. – Можеть, по-людськы