Часть III Порча
Страница 33 из 128
Настройки чтения
18px
1.8
1

Часть III Порча

Страница 33
народ сбежался к голотскому дому. Мужики уже плевались и недовольно хмыкали, не желая в третий раз копать могилу. Поп крестился и поливал углы святой водой, а потом сел на лавку и выдал: – Нечыста хата. Надо заколотыть. Да уж, с такой-то семьёй оно и неудивительно. Акулина осмотрелась по сторонам, вслушалась – вчера-то ещё ничего не было, а сегодня и впрямь лился в уши злой шёпот, в котором переплелись голоса Тараса, Ганны и Марички, рассказывал об отчаянии, о бессмысленности жизни, напоминал обо всех земных печалях. – Сгынь, нечисть! – рыкнула Акулина, топнув ногой для верности. – Да, прав Мыхайло, надо заколотыть. Люд разделился: половина отправилась хоронить Маричку, половина – в кузню, за молотами. Тяжёлый день медленно, едва дыша, тащился по деревне, солнце нещадно палило, вынуждая прятаться в тени калины. Акулина заговорила Маричку, затем, ругаясь на больную спину, воротилась к голотскому дому и принялась повторять наговор. Снова полетели травы вдоль оплетня, а во дворе она выложила из них крест: первая линия, что во имя Отца, – полынь, вторая, во имя Сына, – мята, а третья, во имя Святого Духа, – веточка рябины, что скрепляла первые две. Теперь-то никакая нечисть не сунется, чёрт – и тот побрезгует. Такое вот вышло горе, и нить его тянулась ещё от родителей Ганны, а от них – к дедам и прадедам. Жаль, оборвалась погибелью и утянула всех разом. Наверняка же был иной путь. Эх! Да что тут скажешь! Акулина тяжело выдохнула и побрела прочь – её ждал огород, заросший сорняками. Заодно и будут новые травы, заговорённые и настоянные при молодом месяце и полной луне. Соберёт – и как раз спину полечит, положит на старые кости, как Килина учила. А там, глядишь, и сладится. И в деревне – тоже, к Иванову-то дню.

Часть III Порча

Часть III Порча Пролог А славные всё же края! Тянется к солнцу жито, на полях поют девки, бабы да мужики, вспоминают былые времена казачества, когда кровь лилась так, что аж колосья всходили горькие, взрощенные на костях и проржавевшем железе. Тогда, говорили, и из хаты страшно выйти было, не поймёшь – то ли свой у порога вьётся, то ли чужак. А многие ведь любили его, тосковали, с теплом приговаривая, что вольнее жилось тогда всякому, что можно было взять в руки оружие и бить, резать за свою свободу, за братьев и сестёр. Теперь уже не то, теперь – сплошь жандармы, царские указы и белорукие люди со страшными лицами, что загоняют в пыточную всякого, кто не о том подумает, не так скажет, да не то сделает. Не щадили они никого – и Петро, отслуживший положенный срок, убедился в том сам. Многие из его побратимов положили головы за царя – прочие же решили не лить кровь, а бежать, да попались, и тем страшнее оказалась их участь. Сам Петро и бился, как учили, и защищал, на рожон не лез, не храбрился и не трусил – иными словами, отслужил, как те, кому улыбнулась удача-чертовка, и ехал домой на старой лошадёнке, довольный, что остался при двух ногах и двух руках, да ещё и горстку монет выдали после холодной, северной службы. Вечерело. Вдали виднелась деревенька во главе с церквушкой. Петро глянул на крыши, размалёванные красным солнцем, понял: придётся заехать и переночевать. Заодно и помолится – уж больно давно не склонялся перед образами, не до того было. А на широкой дороге, рядышком с полем, блеснуло что-то, да так ярко, что Петро натянул поводья и развернул коня. И впрямь – золотишко, вернее, подвеска из чистого золота! Такие он видел на шеях и ушах ясных панночек, разодетых в яркие широкие платья, такие сияли порой и на девках, что ластились к простым солдатам, обещая любовные ночи взамен на монеты с царским ликом. И откуда только такое сокровище в этой глуши, окружённой лесами и полями? До города-то скакать не перескакать! Не выдержал Петро – спешился, подобрал вещицу и запрятал под выцветший камзол, надеясь как-нибудь продать подороже или разыграть в карты. Затем запрыгнул обратно в седло – и согнулся пополам от боли, пронзившей живот. Аж резало изнутри, аж пекло, хоть в петлю лезь! …К деревне Петро доскакал едва живой – и сразу свалился с коня. Туман перед глазами почернел и зажал его в своих когтях, поклявшись выпустить ой как нескоро. 1 Поспевали яблони, наливались позолотой колосья, купаясь в солнечных лучах, разражалась мать черна земля – и катилась сытность

назадназад
1 ... 31 32 33 34 35 ... 128
впередвперед