по Терновке, и славно жилось всякому, кто имел хоть долю воли, кроме батраков и наймитов. Акулина одобрительно хмыкала, перебирая запасы трав, и поправляла платок из червонных маков – дар старосты Панаса за то, что дочку от русалок спасла в ночь костров и людских страстей, которые один лес и видел. – Баб Кылыно! Баб Кылыно! – а вот и старостин мальчонка, Лександр Деревянко. Вбежал, будто к себе в дом, не перекрестившись. Совсем страх потерял, стало быть! Акулина скосила на него взгляд, да такой ледяной, что Лександра аж ошпарило. Мигом отскочил к порогу и осенил себя крестным знамением. Вот и правильно. А то и не уважит толком, раз бояться перестанет. – Баб Кылыно, там ото… Отой… Солдат с конём! – Лександр указал на двор, мол, идти надо, и поскорее. – Ну раз солдат с конём, то идём, – угрюмо произнесла она. Не хотелось покидать дом после долгих работ в поле и чужих хлевов, только что тут поделаешь – труд такой. Хорошо хоть боль в спине ослабла, не зря молилась и настои прикладывала, да и поп Михайло недавно молитву о здравии за всю деревню провозгласил. Видать, оттого к ним и больного солдата притянуло – уж больно редкий гость, прямо чудо, что аж вернулся со службы царской спустя долгие годы. Не легче жилось их жёнам-солдаткам, что смолоду оставались одни на хозяйстве или под суровым оком свекрови, а после вдовели или встречали мужей уже поседевшими. Недаром в хате солдатки-девки да хлопцы год от года ютились, что на святки, что летними вечерами, радуясь, что родители и деды не слышат. А в деревне меж тем высыпал люд на улицу и полился к хате Деревянков поглазеть на солдата, гостя, считай, почти иномирного и чужого. Только никого не пускал Панас, стоя на пороге, – лишь Акулине и Лександру позволил войти. Защекотал ноздри запах полыни и гнили, будто что-то то ли сдохло, то ли сдыхало. Так пахли заражённая скотина, умирающие невесты и старики, а ещё – Килина-ведьма, которую до смерти замучили собственные грехи и всякие отродья, злые и зубастые. Акулина перекрестилась, отгоняя отголоски прошлого и ужас, закравшийся в сердце, подошла к постели, где лежал солдат, и отдёрнула занавеску. – Ах ты ж Иродова дочка! – выругалась от души. – Ах ты ж Огнея клятая, штоб тобе бялого свету не видать! Сестрица-лихорадка пламенным кнутом билась внутри солдата, жалила рёбра, сжигала его кости в кострах так, что аж пот выступал на лбу бедолаги. Но не в ней одной дело – Акулина, подавляя брезгливость, откинула одеяло и тут же прикрыла нос рукой, чтобы не вдыхать порченого воздуха.