Заклинание, которое сформировал костлявый старикан мертвец, было чем-то сродни моей ловчей сети, только выполнено куда совершеннее по форме, и намного мощнее. Похоже, мертвяк и сам не в курсе, что в его вотчине сейчас происходит. Иначе, он не был бы настолько напряжен и сосредоточен.
Это можно было заметить даже по его слегка разложившемуся лицу и поджатым синим губам, превратившихся в тонкую полоску. А какой океан эмоций плескался внутри этого тщедушного тела — словами не предать! Что же он там такого увидел?
Я попытался проникнуть в башку мертвяку, чтобы прочесть его мысли, но был безжалостно остановлен «железобетонной» ментальной стеной, разрушить которую мне явно не по силам. Что ж, по крайней мере считывать эмоции это мне не мешает.
— Ничего не понимаю… — вышел из ступора старикан, когда его магическая сеть развеялась. — А где все? Где мои потомки? Где многочисленная дворня? Родовая гвардия? Челядь и крестьяне, в конце-то концов? Ни одной живой души…
— Что случилось, уважаемый? — поинтересовался я у мертвеца, явно упавшего духом.
— Для кого же я старался… — продолжал шевелить губами старикан. — Что произошло, покуда я сладко почивал? Какой сейчас год? — резко бросил мертвец.
— Одна тысяча девятьсот сорок второй, — ответил я. — От рождества Христова…
— Однако… — выдохнул старик и, опираясь на трость, уселся прямо на ступенях склепа.
[1] Жюстоко́р (с фр.—«точно по корпусу») — тип мужского кафтана, появившийся в 1660-х годах и являвшийся до конца XVIII века обязательным элементом европейского придворного костюма, наряду с камзолом.
[2] Кюло́ты (фр. — «зад») — короткие, застёгивающиеся под коленом штаны, которые носили в основном только аристократы. Кюлоты носили с чулками и башмаками с пряжками. Вошли в моду во Франции в XVI веке и с видоизменениями дожили до XIX века. В России появились в XVII в.
Глава 14
Глаза старикана, осевшего кулем на ступеньках склепа, неожиданно потускнели, словно сама «нежизнь» решила его тоже покинуть. Он неподвижно замер, словно самый обычный мертвяк, от которого особой прыти ожидать не приходится. Прошла минута, вторая, десять, но покойник не шевелился, словно по правде окончательно двинул кони.
— Эй, уважаемый! — окликнул покойника дед. — Ты чего это удумал? Опять в спячку собрался? Тогда нас бы отпустил — и приятных сновидений! Если они, конечно, мертвым снятся…
Мертвец пошевелился, в его глазах вновь зажегся зелёный огонёк, а взгляд вновь стал весьма осмысленным и колючим.
— Меня пробудила живая кровь, — прокаркал он, вновь понимаясь на ноги, — которую пролили на моём родовом кладбище. Чья? Твоя, небось, Ванька? — И старикан вонзился взглядом в деда.