Глава 3 Мы выходим на рассвете
На крыльце сидели вчетвером: я, Панасенко, Зинченко и Козырев. Оксана осталась в хате, следила за тёзкой-молодой матерью и младенцем, показывала тёткам и бабкам, как обрабатывать шов, как снимать его потом. Краско с Тимофеевым ушли по каким-то своим разведывательным делам, а где-то за плетнём, в темноте, пофыркивали стреноженные кони. И этот привычный, древний и мирный звук казался сейчас каким-то неправдоподобным.
Предколхоза, бледный после пережитого, но уже взявший себя в руки, сидел, уперев локти в колени, и переводил взгляд по верхушкам деревьев вокруг Малых Вербок слева направо, от зарева со стороны Донбасса до зарниц в направлении Днепропетровска. Война была неблизко. Но со всех сторон.
— Товарищи командиры, — проговорил он вдруг, и голос его будто затвердел и наполнился какой-то новой, неожиданной силой. — Я вам слово даю, честное коммунистическое слово. Всех ваших… всех наших раненых бойцов сберегу до единого. Дождёмся с ними прихода наших войск, недолго уж.
Я молчал. Майор с капитаном тоже не отреагировали, и Панасенко, кажется, воспринял это наше молчание за сомнение. Он поднялся, повернулся к нам и заговорил ещё твёрже, решительнее и убеждённее:
— Вы и не сумлевайтесь даже. Я ж не первый год и не первый десяток годков на свете живу. Ещё ту германскую помню, отца своего рассказы, как он с австрияком дрался. Тогда ить тоже сперва отступали, а потом как двинули, как попёрли — только пыль столбом! И хранцузов погнали, и немцев кайзеровских. Теперича, конечно, техника у них другая, танки эти, пушки, еропланы… Но натура-то та же! Прут, пока им по зубам не дашь. А наши дадут! Вот увидите — остановят враз, а потом и погонят. Красная Армия же завсегда так: сперва отступает, а потом ка-а-ак… А мы ей помощь посильную… Сохранить раненых бойцов — это наш долг, людской… и партийный!
Он рубанул воздух ладонью, как народный депутат на трибуне или Ленин на броневике, и я вдруг понял: он не нас уговаривает, и не себя самого. Он в каждое сказанное им слово верит, истово, всем сердцем.
Но мне от этого легче не было. Я здесь один из всех точно знал, что до перелома, до Сталинграда и Курской дуги, до того самого «погнали» — ещё почти два года отступлений, окружений, тысяч и миллионов смертей. Два года сплошного кромешного ада, перед которым меркло всё, что любой из нас до сих пор видел. Но говорить об этом сейчас, этому старому коммунисту, который только что пережил такое трудное рождение правнука и готов был умереть за чужих ему красноармейцев? Этим молчаливым волкодавам? Нет уж. Председатель такой правды не вынесет, да и я, скорее всего, после подобных откровений отправлюсь к тому самому Угоднику, в тесной связи, а то и родстве с которым меня тут и так подозревают.