Разлепив почти уснувшие глаза, словил некислый диссонанс. В обугленном костровище, прямо среди раскинувшихся ветвей, сверх Серега эмоционально втирал висевшему рядом Хлюпу оды за жизнь. Размахивая распальцованными кистями, сидя на корточках и брызгая слюной, он бил жалобы своему «ЭВу»:

— … носился, как обдристанный поц, чтобы скормить Владыке самого квелого червячка. Да я ту зарубу в натуре век помнить буду! Седмицу вот божусь на фраера, всю седмицу, словно опущенной масти, на четырех мослах канал себе дорогу к Бате. А тут что я зырю? Какой-то кент, даже не приблатненный, так, с поля вода, раз, и уже жахается с Повелителем в десны. Тупо обнялся с Владыкой, побакланил часок и шконку себе надыбал, свояком стал.

Эх, говорила мама, не ешь с ножа —будешь злым, ты одиночка, Волк, не для людей . — Исполнил «Волк» под конец.

Прекратив свое лицедейство, он опять уселся за стол, закинув на самый край свои длиннющие ноги. Поковырявшись пальцем в носу, внимательно посмотрел на добытый «артефакт» и спустя секунду заговорил:

— Вот не пойму, весь из себя уже и рядом не человек, а сопли текут.

Тема была злободневной, и я поддержал:

— Так слизистая же, без соплей никуда. — В знак солидарности шмыгнул носом.

— Так к чему это всё говорилось. Ты просто имбовый везунчик, Эд. Видишь ли, пришел, обнялся, и всё готово. А мне пришлось неделю скармливать его корням всю живность округи, пока я просто до ствола дошел, а потом столько же вверх добирался, падая без конца. Мы так знакомились, значит. После его последних слов я вздрогнул.

— Я ведь думал, что тебе тоже придется нечто подобное проходить, ну и прикололся, чтобы ты не отсвечивал, мешая мне думать. А ты взял и прописался, походя так. Вот завидно до жопы, чес-слово.

Поменяв ноги местами, он скорчил обиженную рожицу. Но меня сейчас интересовало немного другое.

— Серег, а вот это всё — откуда? Мой палец указал на костровище, а другая ладонь изобразила тряску пакшей.

— А, ты про это… Ну ладно, слушай.

На одной далекой отсюда планете жил-был, не тужил молодой лейтенант. Женщин любил страстно, водку пил в меру, звезд с небес не хватал, да и на погоны тоже. Но пришла нужда, и призвала его родина-мать в окопы, недругов пострелять. Не одного, а с солдатиками совсем молоденькими. На их беду, выдали им бронежилеты уж очень странные, легкие уж очень. Но, похлопав по плечу, лейтенанта заверили, мол, лучшее детям. Вот в них они почти все и легли в мать сыру землю.

А вот тот лейтенант выжил и, вернувшись обратно, сильно выпил и избил своего командира до полусмерти — того, что броники выдавал и в качестве заверял. Только оказались они класса совсем малого, и ребят на вылет пуля прошивала. Чудесным образом на суде выяснилось, что броники были отличные, а вот командир у солдат не очень, но медали и заслуги имел. Поэтому поехал лейтенант тайгу валить на восемь долгих лет.