— А может, оно и к лучшему, — буркнул он себе под нос. — Меньше барахла тащить. Все равно все это теперь прах.
Снимок в простой деревянной рамке был единственной вещью, которую он бережно завернул в старое полотенце и положил на пассажирское сиденье. Мэри, молодая, смеющаяся, с озорными искорками в глазах, и Том, совсем ещё мальчишка, лет десяти, с такой же широкой, беззубой улыбкой, обнимающий её за шею. Они оба смотрели на него с фотографии, словно спрашивая:
— Что случилось, папа? Куда ты едешь?
У него не было ответа.
Он сел за руль своего «Форда», который скрипнул и просел под его весом, как верный, но уставший конь. Ключ с трудом провернулся в замке зажигания, двигатель несколько раз чихнул, прежде чем неохотно завестись с привычным дребезжащим рокотом. Джед на мгновение задержал взгляд на столбе тумана, который теперь был виден даже отсюда, с его ранчо.
«А что ты мог, дурак? — проскрежетал внутренний голос. — Палкой в нее ткнуть? Вилами пригрозить? Смешно».
Это стало заметно шире. Вершина, казалось, пронзала само небо, а во все стороны волнами расходился тот самый жуткий, потусторонний холод, от которого стыла кровь в жилах. И это странное, едва заметное свечение, которое он видел прошлой ночью, теперь стало более явным, пульсирующим, словно внутри этого чудовища билось гигантское, нечеловеческое сердце.
«Проклятая дрянь, — выругался он про себя, чувствуя, как в груди поднимается волна бессильной ярости и отчаяния. — Чтоб ты сдохла».
Но он знал, что эта «дрянь» не сдохнет. Скорее, она сожрёт их всех.
Джед несколько раз глубоко вздохнул, пытаясь унять дрожь в руках. Двигатель его старенького «Форда» издавал знакомые, почти родные звуки, но сегодня они не успокаивали, а наоборот, подчеркивали сюрреалистичность происходящего. Он едет. Уезжает. Навсегда? Кто знает. Может, через неделю все это рассосется, как дурной сон, и он вернется. Починит забор, который наверняка поваляли эти армейские грузовики, выгонит из дома мышей, которые успеют там поселиться, и снова начнет жить.
«Ага, размечтался. Рассосется оно. Как же. Скорее, вся Монтана превратится в такой же столб, а мы, букашки, будем расползаться, пока нас всех не прихлопнут».
Он с силой стиснул руль. Взгляд снова приковался к Завесе. Она действительно стала больше, это не было игрой воображения. Ее края, раньше четко очерченные, теперь казались слегка размытыми, словно она дышала, расширяясь на выдохе. И этот холод… он стал интенсивнее. Джед чувствовал его даже сквозь закрытые окна пикапа. Тот пробирался под куртку, заставляя кожу покрываться мурашками. Не просто холод, а какая-то мертвая, высасывающая жизнь стужа. И свечение… да, оно стало ярче. Неровное, пульсирующее, словно там, в глубине этой молочной мглы, ворочалось что-то огромное, живое, и это свечение было отблеском его скрытой мощи.