— Я сама понятия не имею… — начинаю оправдываться, но она гневно выкрикивает мне в лицо:

— И ты туда же! Я думала мы подруги, а ты!..

На её глазах выступают слезы. Она пытается встать, но рука и нога совсем перестают её слушаться, и у маленького эльфа ничего не получается сделать.

Я вновь выбегаю из-за стола и, встав рядом, крепко обнимаю подругу и успокаивающе шепчу ей на ухо:

— Эй-эй, милая ты что, совсем с ума сошла? Я сама только сегодня приехала, хотела с Афанасием Игоревичем переговорить, а он куда-то по делам уехал. Да ты за кого меня вообще принимаешь, ты же знаешь…

— Все я знаю, — всхлипывает мне куда-то в шею Ира, — и знаю, что ты не специально, а чтобы уберечь. А мне от этого еще хуже. Я же… я же… я же все могу, — она начинает заикаться от нахлынувших эмоций и обиды, — ты же знаешь, я и университет сама закончила, и диплом у меня красный, и заслуги отца в этом нет. Я и по работе делаю все, чтобы отец мной гордился, и нареканий у меня нет. А он все равно считает меня убогой. И ничего не говорит. Не доверяет.

— Ну что за глупости? — утешаю я. — Уж кем-кем, а убогой тебя уж точно никто не считает. Он любит тебя, и мама тебя любит. Ты прекрасный специалист. Очень умная и красивая девушка. А остальные, наверное, и сами ничего не понимают, просто чувствуют его нервозность, вот и переживают. Ты что, отца своего не знаешь? Он ведь редко с кем-то чем-то делится, тем более с персоналом. Но в любом случае, я обещаю, что как только его увижу, поговорю обязательно, а потом тебе все передам.

Ира слегка отодвигается и смотрит на меня своими огромными эльфийскими синими глазищами в обрамлении черных пушистых ресниц. Сейчас из-за слез они кажутся еще более насыщенными. Белые кудряшки обрамляют кукольное личико. Ира обычно выпрямляет их, гелем или лаком зачесывает волосы в высокий пучок на голове, чтобы казаться более серьезной, но сейчас ей, видимо, не до них. И поэтому она как никогда похожа на милого эльфа, только с маленькими аккуратными ушками.

— Обещаешь? — спрашивает моя единственная подруга, почти сестра.

— Конечно, — серьезно киваю я. — Как только что-то выясню, все сразу же тебе расскажу.

Она неловко отодвигается чуть дальше, и я вижу, как дрожь в её руке слабеет. Ира начинает осторожно сжимать и разжимать пальцы, морщась от боли. Выпускаю её из объятий и отворачиваюсь. Знаю её уже много лет, и все равно каждый раз не могу спокойно наблюдать за её приступами. А Ира ненавидит жалость в глазах других людей. Наверное, только она смогла меня когда-то понять, как и я её. Хотя нет… мне все же её никогда не понять, потому что ту боль, с которой она борется каждый день, никто никогда понять не сможет. Поэтому мы и сдружились.