— Внимание! Срочно пристегните ремни и наденьте кислородные маски. На борту произошла небольшая авария! Один из двигателей работает с перебоем. Сейчас капитан делает все, чтобы выровнять самолёт и дотянуть до аэропорта Москвы.

— Как дотянуть? — охрипшим со сна голосом спрашиваю я, не глядя на своих соседей по несчастью. — Сколько часов туда лететь? Может, поближе где-то сядем?

Нездорово бледная стюардесса качает головой.

— До Домодедово осталось двадцать минут.

Кивнув, что поняла, а заодно подивившись своему «вздремнуть» (ведь только-только же вроде глаза закрыла, а оказалось, четыре часа проспала), я быстро пристегиваю ремень и надеваю кислородную маску, висящую перед моим носом.

И вновь почему-то слышу дрожащий голос стюардессы, которая повторяет как попугай одни и те же слова.

— Пожалуйста, сохраняйте спокойствие. Пристегните ремни, наденьте кислородную маску.

С удивлением смотрю на девушку, может, её от паники зациклило? Но нет, она уставилась на Тарасенко и говорит это явно ему.

Я поворачиваю голову и наконец понимаю, какого черта она заладила одно и то же.

Оказывается, Женя вместо того, чтобы соблюсти все меры безопасности, сидит белый как стена, его взгляд остекленел, он вцепился руками в подлокотники и, похоже, вообще мало что понимает.

До меня доходит, что его с головой накрыла паника.

Не знаю, какого черта я плюю на собственную безопасность. Может, потому что чувствую ответственность за Тарасенко — все же столько лет незаслуженно считала его виновным в том, что со мной случилось. Сейчас мне трудно анализировать свои действия, но я отстегиваю ремень и, повернувшись к моему мужу, начинаю пристегивать его.

Я знаю, порой с паникой совладать совершенно невозможно, и как бы я ни кричала сейчас, как бы ни била его по щекам — мало чего смогла бы добиться. А вот просто помочь ему застегнуть ремень и надеть маску — это наилучшее решение.

Когда я надеваю на него маску, взгляд Жени становится удивленным. Значит, он не совсем в отключке, все понимает, просто не может пошевелиться, судя по тому, как побелели костяшки его пальцев, которыми он продолжает цепляться за подлокотники кресла.

Краем глаза замечаю, что стюардесса убегает в свой закуток — наверное, теперь она счастлива, что тоже может пристегнуться и надеть маску. А на остальных я не обращаю внимания. Плевать, что они там все делают. Для меня сейчас главное — Тарасенко и его безопасность, а эти так называемые телохранители… да черт с ними. Хотя когда я вновь пристегиваюсь и надеваю маску, то замечаю, что они, оказывается, все сидят в хвосте самолета, а их кресла отвернуты в другую сторону. И мы с Тарасенко словно отгорожены невидимой стеной от них. А я, когда мы садились в самолет, даже внимания не обратила. Ведь когда мы летели в Новосибирск, несколько мужчин сидели напротив нас — за столиком. А сейчас мой муж выселил их всех «на задворки». Значит, он и правда с ними уже обо мне поговорил и сделал так, чтобы я не видела их физиономии в течение четырех часов? Пытался создать мне комфортные условия?