Что сделал род Мрак?

Разработал язык, с помощью которого записывал в проклятия всё, что надо создателю. Да, с кровью, да, с человеческой, но это работало.

Почему у них да, а у других нет?

Потому что один Улеб, который по современному Глеб, додумался лет двести назад проанализировать течение силы в проклятье и создать систему силовой вибрации в ритуалистике и информационной части в силовом напряжении.

Красиво звучит, правда?

Суть в том, что каждый ритуал со смертью, запуская свое действие, выполняет определенную задачу. И пока ритуал проклятия наполняется силой и запускается, а это от пары секунд до нескольких минут, сила внутри вибрирует. И при каждом проклятии она вибрирует по-разному.

Вы вообще можете представить, сколько проклятий наложил Улеб, пока собрал материал и смог расшифровать подобное явление двести лет назад?

Тогда порох был в новинку, а о компьютерах и прочих изобретениях даже разговора не было.

Всё ручками, на бумажках.

И что сделал дальше мой достойнейший предок?

Он бился несколько лет, чтобы создать новый тип проклятий.

И он это сделал.

Нет, он не придумывал буквы, чтобы создать определённую вибрацию. Может, из-за природной лени, а может, из-за понимания, что конструкция получится ещё сложнее, чем традиционный вариант, Глеб Мрак создал “интегральный переносчик вибраций”.

Теперь вся суть в новых проклятиях записывалась отдельно разработанным алфавитом, чем-то отдаленно напоминающим китайские иероглифы, а после активации с помощью силы переносится на подготовленный интегральный переносчик вибраций. Уже в него так же добавляется сила и немного человеческой крови. Для максимального эффекта берут кровь некроманта.

В итоге мы получаем довольно затратные, по традиционным меркам, проклятия с жуткой точностью и сложностью.

Вот это я и получил от трактата в свои маленькие загребущие ручонки.

Ну, а дальше...

Дальше были испытания в экранированной комнате.

Пробирки, отдельные ткани и наконец живые организмы.

То, что в лаборатории на нас откровенно положили болт, я понял сразу. Среди тех ребят, что работали со мной, не было никого старше двадцати семи лет, а это означало только одно — все они молодые стажеры. Единственным взрослым человеком была Елизавета Сергеевна Рябчевских. Она, внимательно выслушавшая мою идею и не выразивившая скепсиса ни единым словом или выражением лица, начала мне помогать.

Раз за разом, попытка за попыткой.

Сотни образцов, сотни условий, разновидности тканей, стадии, маркеры, анализы, микроскопы.

И моё нервное опустошение.

На секундочку, выйти на клинические испытания условного способа излечения рака, записанного родовой техникой, это за гранью обычного человека.