— Есть ли у вас планы на завтрашний вечер, госпожа Шведова? — голос Хан Бёль журчал, словно ручей. Она мило улыбалась, на ходу что-то набирая в телефоне.
— Завтра у меня по расписанию Кёнбоккун и Музей чая, но если я не ошибаюсь, мы должны закончить не позднее шести часов вечера. А есть какие-то предложения?
— Да, я хочу пригласить вас в оперный театр. Как вы на это смотрите?
— Крайне положительно, надо сказать. Что дают?
Хан Бёль недоумённо подняла на Иллу глаза. Похоже, опять неправильно перевела.
— Я имею ввиду, какой спектакль будут показывать?
— «Набукко». Одобряете?
— О-о! — Илла удовлетворённо откинулась на удобном стуле. — Ещё как одобряю. Потрясающая опера.
— В независимости от исполнителей? — лукаво уточнила Хан Бёль.
— Ну нет. Любую музыку можно испортить плохим исполнением. Но я слушала многих корейских исполнителей на конкурсах — прекрасная вокальная школа, великолепные голоса. Поэтому я была особенно удивлена, когда услышала, у какого педагога учится ваш сын.
— Тут есть проблема, да, — Хан Бёль удручённо кивнула головой. — Я не знаю никого из академической сферы, а с кем пыталась познакомиться, всё какие-то странные. Не могу объяснить, но я бы им сына ни за что не доверила.
— Иногда родительское чутьё срабатывает неверно, но ладно, попробуем что-нибудь придумать.
Что конкретно она сделает, Илла не могла сказать, поскольку банально не знала, но обычно ей везло в жизни, поэтому она решила вновь отпустить ситуацию на пару дней и посмотреть, что будет дальше. Жизнь часто преподносит ей сюрпризы, и в половине случаев они были положительными, почему бы не довериться ей и сейчас.
Глава 7
«Набукко» всегда приводила Иллу в восторг. Ещё в студенчестве, когда она в составе хора музыкального училища пела хор иудеев, музыка пленила её душу. А уж когда в консерватории ей, студентке вокального отделения, преподаватель подкинул партию Фенены, дочери Навуходоносора, опера окончательно поселилась в сердце. Мариинский театр регулярно показывал эту постановку, поэтому сидеть на самом верху с партитурой и фонариком было лучшим удовольствием. Спеть эту партию на сцене театра не удалось, в оперные труппы её не брали, а на камерной петь как-то не особо и хотелось, но любовь в сердце всё же жила.
Труппа и оркестр, на взгляд, Иллы, превзошли себя, не хотелось даже ни к чему придираться, как это обычно происходило — профессиональная деформация, шутила педагог Иллы в консерватории, настигает всех рано или поздно. В одном только моменте она напряглась — ей показалось, что прозвучал уж больно знакомый голос. Только вот его здесь ну никак не могло быть, бывший однокурсник всегда клялся, что «жизнь его принадлежит Родине», уезжать он никуда не планирует, и в России хватит театров для работы. Разумеется, от тюрьмы и от сумы, как говорится, не зарекайся, но это же Аликин! Твердолобее человека она не знала. Уж если он сказал, что останется работать в своей стране, ни за какие коврижки не уедет.