— Как от меня? От меня нельзя! Ни в коем случае нельзя! Лариса убьет! — Левая рука затряс башкой, словно самый настоящий козел. У него, кстати, и бородка имелась похожая. Такая же жиденькая, в три волосины.

— Ой, деби-и-ил… — Протянул Старейшина. — Мое это дитя. Мое! Когда ж ты, Максим, думать начнешь? Хоть немного.

— А… Ваше… — Максиму Никаноровичу в момент полегчало. Но ненадолго. На минуту. Ровно столько ему понадобилось, чтоб переварить следующую мысль. — Вам тоже нельзя! Вашей жене, боюсь, это сильно не понравится!

— Да что ты⁈ — Старейшина наигранно всплеснул руками. — Вот ведь неожиданность. А я, главное, думаю, ну точно Машка в восторге будет. Бабы они же любят, когда в их дом левые девки приходят на девятом месяце беременности. Баб их же медом не корми, дай только приютить всех, кого муж по пьянке поимел.

— А вы уверены, что он ваш? — Выдал вдруг Правая рука.

Он, само собой, тоже находился в рабочем кабинете Старейшины, куда его позвали вместе с Максимом Никаноровичем.

— Петя… — Глава Дома тяжело вздохнул. Так тяжело, что пуговицы его белоснежной рубашки жалобно тренькнули, грозя оторваться. — Я не пойму, глупость она что, заразная? Ты с Максимкой случайно на крови не братался? Воздушно-капельным путем думаю вряд ли дебилизм передаётся. Ясен хер уверен! Иначе даже говорить с ней не стал бы. Невинна она была, когда мы встретились. Нетронута. Помнишь, в Суздаль мотался на встречу с членами Совета? Вот там ее и заприметил. Кружились мы почти месяц. Срок сейчас тютелька в тютельку. Да и по крови посмотреть можно. Она беременная, но не сумасшедшая. Врать не стала бы. Знает, чем чревата подобная ложь. Девка простая, без заскоков. Меркантильности в ней нет. Гадство… Как не вовремя-то… Машке рожать со дня на день, а тут это…

Старейшина откинулся на спинку кресла, уставившись на обоих своих советников хмурым взглядом. Следующие пять минут он тяжело, многозначительно молчал. Максим Никанорович и Петька-ирод тоже.

Вообще, конечно, Правую руку звали Петр Николаевич, но приставка «ирод» подходит ему больше. Можно еще «сучоныш» или «гнида». Само собой Максим Никанорович мог позволить себе подобное обращение только в мыслях. Вслух ничего такого говорить нельзя. Старейшина Петьку уважает за ум и мудрость. Прислушивается. И говнюком, между прочим, ни разу не называл.

— Ну-у-у… И-и-и-и? — С нажимом протянул глава Дома. — Кто-то что-то скажет? Или так и будем друг другу глазки строить. Я на кой черт вам обоим до хрена денег плачу?

— Позвольте уточнить… — Петька-сучоныш с умным видом сложил руки на груди, а одну коленочку закинул на вторую.