Дом.
Слово, у которого для каждого свой смысл. Для одного дом — это место, где он родился. Для другого — место, где ему хорошо. Для третьего — то внутреннее пространство, в котором он наконец сумел себя понять. Для иного дом — это другой человек. А чем станет для меня племя, я не знал.
Ясно было одно. Если бы Аррен был жив, если бы тот мальчишка глядел сейчас моими глазами на уходящий клан, — наверное, это был бы самый счастливый миг в его жизни. Отвергнутый, трижды промолчавшая скорлупа, позор великого отца, прошёл через ад и возвращается обратно. В другом качестве.
Пусть так и будет, мальчик Аррен. Пусть так и будет. Пусть все будут уверены, что это ты прошёл через всё.
Лагерь делался всё дальше. Холод стоял сильный, резал лицо на высоте, а на душе было тепло, и только одна мысль саднила где-то глубоко — что Тила тоже остаётся всё дальше и дальше, где бы она ни была.
А потом я вспомнил, что сказал мне Тень у кромки Мглы. Что был в ней дар. Что по нити, по той самой Ашш-мелле на которой держится весь мир, он её чует.
Может быть, однажды и я найду её через эту сеть. Когда нибудь.
Глава 20
Мы поднялись выше облаков ещё до того, как я успел понять, что происходит с моим телом.
Внизу осталось белое поле лежащее от края до края, и в этом поле кое-где торчали чёрные зубцы хребтов, будто кто-то воткнул их снизу и забыл вытащить. Тхар-Гхор шёл ровно, длинными медленными взмахами, и каждый такой взмах отдавался во мне через седло глухим толчком, от которого внутренности слегка проваливались и возвращались обратно. Я держался за переднюю луку так, что пальцы уже не разгибались, и старался не думать о том, что подо мной пустота глубиной в целую жизнь.
Первые полчаса я даже получал от этого что-то похожее на удовольствие.
Потом начался холод.
Я думал, что знаю, что такое мороз. Я провёл зиму в клане, где сквозь щели надувало снег, я сидел в Яме, где камень вытягивал из тела последнее тепло, я купался во Мгле и выходил оттуда с коркой льда на одежде. Всё это было другое. Здешний холод был сухой и злой, он резал открытую кожу, как тупым ножом, он лез под меховую накидку через любую щель и оставался там, а главное — он забирался в лёгкие вместе с воздухом и оставался в них, будто я вдыхал мелко наколотое стекло. Дыхание рвалось. Я ловил ртом воздух и понимал, что этого воздуха мне мало, что я вдыхаю полной грудью и получаю едва треть от того, что нужно. По краям зрения поплыла темнота, тонкая, как копоть на стекле, а уши заложило так, что я перестал слышать даже свист ветра. Просто вата и глухой стук собственного сердца где-то в затылке.