В изголовье сидела Даша, держа руку на его лбу.
– Очнулся, – улыбнулась она.
Сергей попытался дернуться, но только головой чуть качнул.
– Лежи, лежи, дорогой, – женщина надавила ладонью на лоб. – Эта рана посерьезнее прошлой будет. Но ты выздоровеешь, зря, что ли, я старалась, из могилы тебя вытаскивала.
– Так ты Оля Рудницкая? – прошептал Сергей. – Это твоего брата убили чекисты?
– Нет, ошибся ты, Сережа. Мы с Леней не родственники, друзья хорошие, умерла Оленька в гражданскую у меня на руках, тиф ее унес. Не щадил тогда ни белых, ни красных, – Женщина встала, сделала шутливый книксен. – Дарья Павловна Белова, прошу любить и жаловать. Хотя вот с тем, чтобы жаловать, у нас трудности возникают, да? Думаешь, я во всем виновата? Может, и так, Жорж от меня тайн не держал, чем могла, помогала ему. А уж он с Рудницким делился, Карецкий-то вместе с Леней в одном кавалерийском полку служил, в их дела я не лезла, а что умереть кому-то пришлось, так все умрем, рано или поздно. Ты вот молодец, детишек не бросил и дело до конца довел. За это я тебе погадаю, по-настоящему.
Она взяла бессильно лежащую руку Сергея, перевернула ладонью вверх, провела пальцем по бороздкам.
– Думают, что в этих линиях есть что-то, если внимательно посмотреть. Врут, дотронуться надо, прочувствовать, и тогда понимание приходит. Не все сбывается, но доля истины определенно есть, где правда, а где выдумка, кто знает. А теперь слушай, Сережа, скажу тебе то, что вижу, что было, не буду говорить, незачем, а что будет и чем дело успокоится, узнаешь. Проживешь ты на этом свете не очень долго, зато друга верного повстречаешь, он странный какой-то, не от мира сего, и дружба тебе эта боком встанет. Еще страшная война случится, во сне ее вижу иногда, куда там гражданской, во много крат хуже, и вот в эту войну ты этот мир покинешь. А аккурат перед самой войной этой сына своего встретишь, только встреча нерадостная случится, и для тебя, и для него, по разные стороны фронта окажетесь.
– Даша…
– Что, Сережа?
– Дай мне только до вас добраться. Щадить не буду.
– Может, и доберешься, – женщина взяла шприц, посмотрела содержимое на свет, постучала по стеклянному цилиндру пальцем, – свидимся еще, милый, повязаны мы с тобой так, что и не развязать. Только помни, не бывает плохих или хороших людей, любовь моя, человек – он как космос, рядом вот, руку протянуть, но неизведанный и бесконечный. Теперь спи, лейтенант, а то генералом не станешь.
Игла вошла в плечо, Сергея словно парализовало. И потом накатила тьма.
Очнулся окончательно Травин через две недели, словно от тяжелого сна освободился – практически здоровый и даже бодрый. На то, чтобы вернуть ослабшим конечностям былую подвижность, ушло всего два дня под строгим наблюдением доктора Райха. Генрих Францевич и сказал Сергею, что Дарья Павловна взяла расчет и уехала в Ленинград, к дальней родственнице. Адрес не оставила, обещалась писать. Все вещи из ее комнат исчезли, осталась только серебряная пуговица с подковой и шестиконечной звездой; она одиноко лежала на полу шкафа рядом с клочком бумаги, на котором было написано – «Croire a son etoile».