– А что доктор говорит?

– Что доктор – пилюлями пичкает. Мол, главное – витамины и ночной сон. А какой сон может быть с такой работой? Сейчас вон брали барыгу на хазе, там вещиц-то немного, и все большей частью гнилые, ему мелкое ворье скидывает за бесценок, а он так же за бесценок продает. Дома жена больная лихоманкой, четверо детишек мал-мала, живут небогато, но все равно преступник, дело тебе его завтра направлю вместе с ним самим. Понятно, что дадут ему по сто шестьдесят четвертой год с конфискацией, но детям-то как объяснить. Когда мы его брали, эти детишки молча на нас смотрели, чистенькие все, в дряхлой одежонке, через это молчание слезы у них капали, как после этого нормально спать, скажи мне, дорогой Пал Евсеич. Французский революционер Огюст Бланк, он что говорил – у революционера настоящего должны быть горячая голова и холодное сердце. А как вот мне сердце холодным оставить, если голодные детские глаза видишь?

– Если там и вправду краденые вещи, то да, конфискуют все, – подтвердил Мальцев. – Только доказать надо, что он этим занимался постоянно, хотя что там, если вещей много…

Он махнул рукой.

– То-то и оно, – Карецкий вздохнул, снова закашлялся. – Жену на погост, детишек – в детский дом. Разве для этого мы революцию делали, чтобы нэпманы жировали, пока простой народ вот так бедствует? Ладно, хорошо, хоть со складом этим разобрались. Теперь бы с банком что-то порешать, Гирин сегодня жаловался, что имеют его и в хвост, и в гриву начальники столичные, а с той стороны, что еще не тронута, партактив подбирается с исключением. Ориентировку мы по этому Бондарю разослали телеграфом, только вот помяни мое слово, сидит он сейчас на малине какой воровской, кошек блатных щупает да спирт попивает с шоколадом. Ниточки все за собой пообрезал, пойди – сыщи его.

Огромный бородатый мужик, лежащий на кровати, закашлялся, открыл глаза.

– Пить, – прошептал он.

– Никиша, – кинулась к нему женщина, – очнулся, родимый. Вот, держи.

Никифор обхватил кувшин ручищами и не отпускал, пока не выпил все до последней капли.

– Давно я лежу?

– Давно, – женщина вытерла слезу, – три седьмицы почти бездыха лежишь.

– А барин заходил?

– Как не заходил, почитай, раз в несколько дней о твоем здравии справлялся.

– В город мне надо, – Никифор попытался сесть на кровати, голова закружилась, и он упал обратно, цепляясь руками за рогожу, висящую на стене. – Мать, помоги.

– Лежи, Никиша, барин наказывал, как ты очнешься, мальчонку к нему послать с запиской, так он сам сюда приедет.

– Так посылай.

– Иду, иду. Отца позову, он у нас грамотный, писульку нашкрябает, и лесникова пацана отошлет. А я тебе супчик пока налью, поправляться тебе надо. Смотри, исхудал-то как, болезный.