Я его хорошо знаю; когда-то он был домашним священником в нашей семье. Я предложила ему отобедать, и слуги, которых пришлось немного постращать, неохотно собрали для нас кое-какой еды, когда мы сели за стол в холле, потому как я настояла на соблюдении церемоний. Нас окружали осязаемые свидетельства богатства Томаса: прекрасные гобелены, турецкий ковер, посуда из золоченого серебра. При всем этом он оставил мне каких-то жалких четыреста фунтов в год с моих же имений! Что ж, много добра обрел он в конце концов от своих сокровищ? Мы приходим в этот мир ни с чем и ничего не можем из него забрать. – Простите, что нарушаю ваше скорбное уединение так скоро, – сказал архиепископ. – Я почувствовал себя обязанным прийти и объяснить вам, что теперь будет происходить. – Мне выпало столько горя в последние годы, что я утратила к нему чувствительность, – был мой ответ. На глазах Кранмера блеснули слезы. «Он делает это ради нее», – поняла я. – Ситуация такова: сонаследниками вашего покойного сына являются ваша внучка мистрис Стаффорд и корона, – мягко проговорил архиепископ, перебарывая свои чувства. Корона. Ну конечно. Но все должно было отойти моему внуку Джорджу или, если не ему, то Анне и Мэри, либо дочери Анны, Елизавете. Девочке уже пять лет, если мне не изменяет память, а она меня теперь частенько подводит. Но ни Джорджа, ни Анны уже нет, их доли в отцовском богатстве были конфискованы по изданному позже Акту о лишении прав и состояния… Нет, сейчас я не буду думать об этом, хотя, видит Бог, их ужасные судьбы наполняют мои ночные кошмары. Бедняжка Елизавета. Мало того что лишилась матери, так еще должна в столь юном возрасте нести на себе пятно незаконного рождения и страдать от лишения наследства. Мне от этого хочется плакать. – Собственность покойного графа Уилтшира должна быть разделена, – сказал Кранмер, делая глоток супа. Ни у меня, ни у него не было аппетита, да и вообще я в последние дни мало ем. – И кто что получит? – поинтересовалась я, раздумывая о своей судьбе и надеясь, что смогу остаться здесь, в Хивере. Мэри живет в Кале, и, если замок перейдет ей, она меня не выгонит. У нее мягкое сердце. – Замок Хивер, поместье Сил и Бликлинг-холл должны вернуться к короне, – сказал архиепископ. Новость поразила меня, и мое старое сердце на миг замерло. Худшие опасения оправдывались. Меня выгонят из дома – дома, где я прожила тридцать три года. – Корона не может ждать возвращения принадлежащего ей по праву, – вещал его милость архиепископ Кентерберийский, – именно