в оббитой эмали. Булькает — то ли коньяк, то ли ром. Сам комроты не пил со дня вступления в партию, потому принципиально даже не стал нюхать. Для особых нужд запас приберегался. Сапоги скользили в мокрой траве. Снова моросил дождь. Комроты медленно пересек низину — на дороге покосившейся будкой темнел заглохший вчера броневик, торчали растрепанные повозки — расщепленные колеса, трупы лошадей, корзины, тряпье — цыганщина. Прыгали озабоченные воробьи, подбирали овес из распоротого мешка. С убитого обозника кто-то уже успел стащить башмаки. Вот сучьи дети, это когда же изловчились? Подъем оказался трудным — голова закружилась. Комроты остановился, задыхаясь. Вон они, пулеметчики. Сидят, сторожат. Дисциплинка у офицерья, надо признать, малость получше. Снятый с броневика пулемет на кургузой треноге пристроился на краю воронки. Рядом лежали двое, в измятых и прожженных офицерских шинелях. Укутанный в башлык пулеметчик поднял голову: — Живы, господин комиссар? — Ротный я. Убило комиссара, — комроты, стараясь сдержать одышку, сел на мокрую траву. — Полезно помогли, господа офицеры. В самый раз врезали. — Благодарю за столь лестную оценку, господин товарищ ротный, — бледный офицер приподнялся, мелькнула трехцветная нашивка на рукаве. — Пол-ленты оставалось. Хорошо, что приберегли для столь торжественного случая. Это ж вы вчера являлись, патроны клянчили? Комроты неохотно покосился на мятые погоны беляка: — Не клянчил, господин подпоручик, а взаймы просил. Надеялся, у вас резерв погуще. Вам мировой империализм боезапас океанскими пароходами шлет. — А вашей, рачьей-собачьей, весь европейский про-ле-та-риат дрекольем помогает, — скривил губы юный подпоручик. — Не классовые ли братья там, на склоне, валяются? — Там все валяются, — сдерживаясь, отозвался комроты. — Поручик, что жолнеров подымал, — уж заведомо ваших голубых кровей. Во всех слоях дури да несознательности хватает. — Сознательные вне очереди пулю лбом ловят, — подпоручик поправил шинель, покрывающую неподвижного второго номера. — Вот человек все переживал, что великая Россия кусками рассыпалась. Все думал, здесь, у Варшавы, раны империи срастутся. Комроты пригляделся и стянул фуражку с замотанной бинтом головы: — Извиняюсь. Не усмотрел. — Чего уж там, — пробормотал подпоручик. — С виду вам, господин-товарищ ротный, вообще абсолютно начисто революционный мозг вышибло. — Так у меня сознательность вот где, — комроты стукнул себя по обтертой кожаной груди. — И без башки спокойно обойдусь, — он достал из-за пазухи