– Да ты и воды в ручье найти не сможешь, – проворчал он так, чтобы мы слышали, – и опять – это моя забота, и опять все на бедолагу Пиргу!

Он пожал по-дружески руку Пантази, покровительственным жестом поприветствовал меня и, не спрашивая разрешения, сел за наш стол. Его спутник сел только после приглашения и после положенных формальностей, которые я исполнил с большим удовольствием, поскольку давно желал сближения этих двух людей, Пашадиа и Пантази, предназначенных понимать и ценить друг друга.

Из-за нас таверна не закрывалась до рассвета. Пиргу уходил и возвращался несколько раз, становясь всё более пьяным. В доказательство своей любви к Пантази, которого он постоянно называл «дядя», он всё время целовал его.

– Не давайте мне больше целовать его, братья, – взмолился он, – иначе я его к праотцам отправлю.

– Ничтожный шут, – недовольно сказал Пашадиа, – смотри, чтобы мы сами тебя к прародителям не послали!

Правильнее было бы, если бы мы все вместе хоть раз последовали за ним и нас обратно уже не впустили. Обычно в наших ночных похождениях мы с Пантази шли за Пашадиа, который, в свою очередь, слепо следовал за Пиргу, и мне открылся неведомый доселе мир всякого рода мерзостей, и если бы я сам не был им свидетелем, а услышал бы от кого-то другого, я бы решил, что это выдумка. Бухарест остался верен своим старым традициям порока, на каждом шагу нам напоминали, что мы находимся у врат Востока. Однако распутство поражало меня меньше, чем царившее повсюду безумие. Признаюсь, я не ожидал увидеть столько разнообразных и многочисленных причуд, встретить столько открытого сумасшествия. И поскольку мне не довелось тогда повстречать никого, у кого рано или поздно не проявился бы хоть один изъян, от кого я бы неожиданно не услышал откровенный бред, я в конце концов потерял надежду встретить во плоти человеческое существо в полном здравом уме. Тем не менее количество интересных случаев оставалось весьма ограниченным, и среди них я счел достойным изучения только случай Пашадиа.

Я знал, каким образом мой дорогой друг пятнадцать лет назад положил конец долгой борьбе, в пучину которой он был ввергнут своей зловещей судьбой, и как он буквально похоронил себя заживо. С тех пор всё, что он делал, было настолько безрассудным и бессмысленным, что нельзя было не согласиться с общественным мнением, объявившим его сумасшедшим. Этот человек в своей болезненной ненависти к Румынии поклялся навсегда покинуть страну, как только у него появятся хоть малейшие возможности. И тем не менее, разбогатев настолько, что его состояние во много раз превзошло самые смелые ожидания, он не только не пересек границы страны, но даже обосновался именно в Бухаресте, в этом проклятом городе, полном стольких горьких воспоминаний. В старых домах Зинки Мамоноаи, купленных на публичных торгах, он, полностью их отремонтировав и наполнив всевозможными редкими и ценными вещами, устроил себе роскошное уединение, где жил на широкую ногу, по-боярски. Однако жизнь его была весьма странной и хаотичной, непохожей на жизнь других. Одна из странностей заключалась в том, что он пятнадцать лет держал повара и лакея, но ел только по вечерам, и то в трактире, и столько же лет никогда не спал дома, в своей постели. Слуги, следуя его желаниям, появлялись и пропадали, словно привидения, не проронив ни слова. Поскольку он не мог вытерпеть проживание под одной крышей с прислугой, им было отведено отдельное жилище, в котором они еще и селили или давали временный приют своим родственникам или знакомым, о которых хозяин понятия не имел. И стало притчей во языцех, как однажды, увидев из окна, что из его двора выносят гроб, он даже не захотел узнать, кто умер. Если бы я стал перечислять все его странности, я бы никогда не закончил; поэтому я ограничусь лишь самой поразительной: Пашадиа жил двумя жизнями попеременно.