С утра до самого вечера он не выходил из дома, не вставал из-за рабочего стола, заваленного книгами и бумагами, читал, писал без устали. В это время он даже не курил, лишь изредка потягивал из чашки крепкий несладкий кофе. Время от времени я навещал его, и это всегда было для меня праздником. Каким выдающимся человеком он был, какой была разница между ним и другими – целая пропасть! На нем не было ни следа, ни тени грубой простоты, узаконенной обычаями земли, где он родился, – ничего балканского, ничего цыганского. Переступая порог его дома, ты словно пересекал границу, попадал в цивилизацию. Именно там была обитель настоящих духовных услад. Но как же было возможно, чтобы образованный человек, принадлежащий к высшему свету, который мог бы стать гордостью Веймарской республики, согласился разделять с самого вечера до утра разгульную жизнь с каким-то Пиргу, чтобы, будучи приверженцем западной культуры, утонченным в своих вкусах и пристрастиях, пробовать пастраму и молодое, несозревшее вино, суп из рубца, ракию из жмыха и, подобно старому венскому жителю, потерянному в чарах моцартовских грез, слушать народные джампарале и бидиняуа[13] ? Неужели в это время его воля была парализована, не был ли он безответной жертвой какого-то странного наваждения? Я полагал, что так оно и было, и сомневаюсь, чтобы другое толкование показалось мне более правдоподобным, и кто же знал, какое ужасное бремя унаследовал Пашадиа.

Примерно век назад первый носивший это имя, к которому добавилось прозвище Мэгуряну, произошедшее от названия поместья, пожалованного ему господарем, бежал откуда-то из турецких земель, чтобы избежать наказания за двойное убийство. Он нашел укрытие в Валахии и стал великим армашем[14] . Печальная слава пережила человека, запятнанного кровью. Вопреки слухам, которые ходили об этом пришлом незнакомце – что он не раскрывает своего истинного низкого происхождения, внешние и духовные признаки говорили о благородном, но вырождающемся роде: гордая осанка и благородная внешность, высокомерие, упрямство и жестокость, лень, отвращение к жизни, жажда мести и сила ненависти. Эти признаки перешли к наследникам этой фамилии, которые, если бы они избежали взаимной вражды и внутренних конфликтов, могли бы еще просуществовать как могущественный и прославленный род. Утверждение того, что румынская земля не была к ним благосклонна, не было лишено оснований. Тем не менее не только враждебность судьбы помешала им достичь той вершины, к которой вели драгоценные дары ума, но и безумство их страстной и упрямой натуры, терзаемой враждой. Они были ненасытны в своем стремлении к знанию, приятны в разговоре и искусны в письме, умны и способны, но непоследовательны в своих действиях, со странностями и капризами, каждый из них носил в себе семя самоуничтожения и гибели. И если кто-то задумается о судьбе Пашадиа-Мэгурянов, то скажет, что на их род наложено черное проклятие, которое неумолимо ведет к угасанию, подвергая его членов самым тяжелым испытаниям. Вырванный с корнями и пересаженный на чужую землю, старый, потрепанный бурей ствол горестно стряхнул с себя последние листья. Армаш, мучитель и убийца, скоропостижно умер от яда, и говорят, от рук своих же. Еще один, сердар, угрюмый охотник, провел почти всю жизнь в лесу Влэсиа и, обвиненный в разбойничестве на большой дороге и чеканке фальшивых денег, исчез навсегда, и с тех пор судьба его была неизвестна. Его сын, отец моего друга, не заслуживающий уважения нерадивый батюшка, игрок, повеса и пьяница, промотал все свое наследство и умер в припадке безумия. Рано закончил свою жизнь и его двоюродный брат, поэт. А из девушек единственная, кто дошла до венчания, погибла в первую брачную ночь: ее волосы случайно загорелись от свечи, и она сгорела заживо. Женщины, стоящие у истоков этих проклятий, – угрюмая и сварливая гречанка, которая из зарослей померанцевых деревьев и лайма, сцепив зубы, хрипло выплеснула из себя всю ненависть; неукротимая