Все трое мы были потомками знатных родов с прославленными именами, рыцарями-монахами ордена святого Иоанна Иерусалимского, известного также под названием Мальтийский орден. Мы с гордостью носили на груди покрытый белой эмалью крест, над которым было изображение трофея, подвешенного на черной шелковой ленте. Мы появились на закате правления «короля-солнца»., отцы-иезуиты воспитали нас, а Вильена вооружил. Будучи еще совсем юными, в одной морской экспедиции мы потопили во время шторма несколько варварских тартан; позже мы проявили храбрость на суше ради победы лилий: мы были в Келе с Жаком де Бервиком, в Гвасталле с Франсуа де Франке де Куаньи, после чего мы попрощались с военной жизнью и, со страстным желанием увидеть и узнать новое, отправились неразлучной троицей в нескончаемое странствие по следам Чарльза Петерборо. Во всей Европе не было двора, который бы мы, потомственные придворные с многовековыми традициями службы, не посетили; стук наших красных каблуков раздавался на парадных лестницах всех известных дворцов, наши непроницаемые лица и улыбки, скрывающие чувства, отражались в зеркалах парадных залов. Где бы мы ни появлялись, все королевские дворы встречали нас благожелательно. Мы были гостями разных величеств, святейшеств и светлостей, могущественных, влиятельных и незначительных правителей, принцесс-настоятельниц монастырей, принцев-игуменов и принцев-епископов, в Белене и Ла-Гранхе, в Фаворите и Казерте, в Версале, Шантийи и Со, в Виндзоре, Амальенборге, Нимфенбурге и Херренхаузене, в Шенбрунне и Сан-Суси, в Маурицхейсе, Зимнем дворце и Петергофе мы познали «сладость жизни». Как никогда прежде и в дальнейшем, пребывая в нескончаемом празднестве, мы пировали днем и ночью, вкушая с жадностью все наслаждения чувств и разума, ибо, хоть и лишенный величия, век тот был благословенным, последний век исполнения желаний и хорошего вкуса, словом, французский век, и прежде всего век сладострастия, когда даже в церквях херувимов сменили купидоны, когда, томясь от желания, все сердца приносились в жертву богу с завязанными глазами. Наблюдая за тем, как Возлюбленный ползет к ногам маркизы, как философ из Потсдама[15] плачет по Кайзерлингу, как московская Семирамида рвет на себе волосы, узнав о смерти Ланского, мы тоже не избежали этой сладкой хвори – «дивных вечеров под высокими каштанами», – глядя, однако, на женщину не только как на цель, но и как на средство. Будучи искушенными в политике, мы часто превращали альковы в мосты и, чтобы преуспеть, сопровождали