Голос Ленки вновь набирал обороты и звенел уже на весь подъезд.
— Потом, потом. Все тебе расскажу и даже покажу. Только давай домой зайдем. Что ж ты такая громкая-то? — уговаривая, толкала вперед и вверх подругу Лизавета. Домой, домой. От крика и скандала, от разборок и разговоров соседей. Вверх по лестнице, и вот она, родная дверь.
Кто-то совсем недавно пинал дермантиновую обшивку ботинками и явно пытался отодрать наличник от двери. И этот кто-то сейчас буравил Лизавету глазами-прицелами, мешая сосредоточиться и найти ключи в сумочке.
— Ты мне сейчас все-все расскажешь, — многообещающе протянула Ленка, — умертвие несостоявшееся ты мое. Я ж тебя похоронила уже за этой чертовой дверью.
Долго пили они чай на кухне. Приходил участковый, еще раз посмотрел на Лизавету, проверил документы. Елене Троянской сделал устный выговор за несдержанность и истерику у подъезда. Ушел. Потом дамы нашли бутылку красного полусладкого.
— Я только поняла, что тебе бабка дом в деревне оставила, а ты ворона ручного поехала искать и теперь опять туда собралась. Ты ж домоседка, каких уже серийно не выпускают. Я тебя в кафешку на свой день рождения уже несколько лет заманить не могу. А тут, как подменили! Где моя «бедная Лиза»? Где призрак Кентервильский, прикованный цепями к ноутбуку своему проклятому?
— Точно. Сейчас чат рабочий проверю и вернусь. Я ноут-то с собой не брала.
Лизавета подорвалась в комнату, а Ленка осталась на кухне, пытаясь прочесть выцветшие письма, найденные на антресолях.
— Слушай, я у тебя их заберу, отсканирую и попробую с резкостью поиграть, авось чего и прочитаем, — укладывая пожелтевшую связку свидетельств прошлого в сумку, заявила новоявленный архивариус. — Вообще, завтра суббота. Вот мы тебя с Мишкой и отвезем в твое Муэртово.
— Маурино.
— Один фиг. Муэртово, Маурино. Мертвая деревня с наследством от мертвой бабки. El Día de Muertos. Завтра с утра выдвигаемся. Оценим фронт работ и заодно на природе отдохнем.
Если Елена Неостановимая начинала строить Вселенную под себя, оставалось только расслабиться и получать удовольствие.
Она взяла запасной ключ от квартиры, чтобы в следующий раз не ломать дверь, и отбыла восвояси. Елизавета же засела разгребать завалы рабочей почты и чата, писать руководству, что будет на связи, но не в Москве. Побег от проклятого дивана и жизни в одиночной камере бетонной коробки начинал приобретать очертания. Перо вновь заняло место в ловце снов. Пора было ложиться спать.
— Я больше не буду бояться. Я сама кого хочешь испугаю, — уговаривала себя Елизавета Петровна, выключая свет. — Я тут самый страшный зверь: не сожру, так хоть в морду плюну.