Мы покопались в шкафчиках в поисках каких-либо документов, но здесь, похоже, было не принято их оставлять. Только какие-то запасные детали к скафандрам, несколько нерабочих планшетов неизвестных нам фирм, что-то вроде термосов для воды, открывать которые мы не решились, и так по мелочи. Ничего существенного.
Дверь на выход отсюда не была герметичной, она даже не сдвигалась вбок. За ней обнаружилась довольно широкая лестница вниз. Спустились мы не сильно глубоко, по моим прикидкам метров на три-четыре. По земным меркам, конечно, а так попробуй-ка на Марсе вырыть хоты бы небольшую траншею. Длинный коридор вёл в одном, уже известном нам направлении. И путь этот не проложили просто так ради создания отдельно стоящего выхода на поверхность. На плане ничего подобного отмечено не было, там вообще работали больше дизайнеры, нежели профессиональные чертёжники. Подземный коридор просто пестрел с обеих сторон от количества дверей на каждые метров шесть-семь.
Мы сильно застопорились, заглядывая в каждую. Но… вот тут нас ждало первое разочарование. Кто-то специально здесь занимался знаменитым на весь оставшийся Маддар уничтожением всего имущества. Будто стая тех самых луддитов-мадрибцев прошлась по марсианской колонии. Уничтожили всё, до чего смогли дотянуться. А руки у этих товарищей были длинные-предлинные. И так до самого конца. Другое дело, что почему-то никто из них не стал выносить своё безумие в сам коридор, тот оставался относительно целым. Да, кое-где светильники были оторваны и свисали с потолка, лёгкие металлические скамейки для отдыха в паре мест оторвали от стены, разбили несколько кадок с искусственными цветами, но не более. Но ни надписей, ни поджогов пластика, ни вырванных из кабель-каналов проводов. В общем так, лёгкий беспорядок.
О предназначении почти всех помещений удалось узнать по сохранившимся табличкам на дверях. Тут ничего странного и удивительного: лаборатории. Испытательные, технологические, физические, химические и так далее. И даже две биологические, обычная и микро. Жизнь на Марсе искали всё время.
И как обычно, никаких бумажных журналов или записей. Разломанные планшеты, разбитые экраны компьютеров и только. Мы, как обычно поискали даты и наконец-то нашли что-то более-менее интересное: две тысячи двести девяносто восьмой год, именно такая дата стояла на этикетке сломанной ценрифуги. Двести лет. Больше двухсот лет прошло с нашего отлёта отсюда. А сколько сейчас? Узнать время по когда-то остановившимся часам невозможно, нужно искать дальше. Здесь больше делать нечего.