который, как оказалось, висел у нее над постелью. Я не могу вспомнить, сколькими женщинами уже обладал в своей жизни. Возможно, их не было вообще. Знаю лишь, что для меня в ту ночь она была первой и единственной, ибо ни одна другая не могла в сравнении с нею даже претендовать на звание настоящей женщины. Наши любовные восторги, казалось, продолжались бесконечно, вставали и рушились в прах города, а я все сжимал ее в объятиях, все время ощущая на лице дуновение душистого весеннего ветерка. Возлюбленная моя была еще очень молода. Ее нежная кожа казалась розовой в розоватом свете светильника-голубя; но само тело ее было вполне женственным, груди маленькие, но идеальной формы. Очи синели, как летнее небо, волосы вздымались языками пламени, и от нее исходил дивный запах амброзии и тысячи других ароматов, свойственных ночи. – Ты забываешь все на свете, – сказала она. – Но меня будешь помнить! Я кивнул: говорить я не мог. По-моему, я даже пальцем пошевелить был не в состоянии. – Я куда прекрасней моей извечной соперницы. У нее три лика [106] , но ни одного подобного моему. Ее ты уже забыл, но меня не забудешь никогда. – Никогда! Стены ее спальни были из алого бархата; казалось, в неярком свете по нему пробегают огненные блики. – И я куда прекраснее Коры-девственницы! – В голосе ее послышались горечь и презрение. – Не так давно я облагодетельствовала одно жалкое создание по имени Мирра [107] . Лучше б я от этого удержалась! Собственный отец овладел ею, и она превратилась в дерево, в бессловесный предмет с деревянными конечностями. Я заметил, как странный рогатый слуга в дверях замахал на кого-то широкими белыми рукавами, чтобы не нарушали наш покой. – И все же она родила сына, самого прекрасного младенца на свете. Я спрятала мальчика в сундучок – чтобы сберечь его, ибо у меня были возлюбленные, которые непременно воспользовались бы им. Я кивнул, хотя предпочел бы, чтобы она говорила со мной о любви. – Я верила ей – той злой девке, что смеет называть себя Девой, хотя Аид частенько ложится меж ее ног. [108] А она сумела отпереть мой сундучок и выкрала младенца. Я молила о справедливости, но она держала его при себе по четыре луны в году. И в конце концов он умер, и из его крови вырос кроваво-красный цветок, в чаше которого мы сейчас лежим. – И пусть бы это продолжалось вечно, ибо каждый твой поцелуй кажется мне первым! – Увы, это тебе не суждено, мой милый. И скоро – о, как скоро! – ты вынужден будешь меня покинуть! Но ни облика моего, ни слов моих ты не забудешь.