«Хотя Никита ведь на елочном факультете, а с нашим ясеневым у них хоть многое и идёт параллельно, но не всё, — решил я для себя, но сразу же и опроверг: — Хотя странно. Это мы ясеневый факультет, прямой штурм и всё такое, а ёлочники, они скорее — тайные операции и так далее… Хотя, может быть, в этом и разница…»

— Ладно, пойдёмте в особняк Дмитрия, — произнёс наконец Громов-старший. — Сейчас вы там не такое увидите…

* * *

Крепко примотанный проволокой к косому деревянному кресту муромский молодой чародей вновь пронзительно заорал, закатывая к потолку глаза, когда подручный старого шанхайца начал вращать колесо. Его ременная передача приводила в действие полутораметровый утыканный шипами столб, который начинал медленно вращаться, наматывая на себя вытягиваемые из тела кишки человека, в то время как вдоль них с зажжённым факелом бегал косоглазый мальчик, то и дело подпаливая растянутые сизые внутренности.

Человек не умирал, а непрерывно страдал уже несколько часов, поддерживаемый не только в живых, но и в сознании черноволосой азиатской, женщиной-чаровницей, и из-за её же заботы не мог истечь кровью, что было летально как для простеца, так и для одарённого. А потому пытка всё продолжалась и продолжалась, в то время как Добрыня Милославович Карбазов, бывший глава своего клана, с красными от гнева глазами и крепко сшитыми сквозь плоть за спиной руками, стоял на коленях перед сидящим на винтажном стуле кня’жичем Дмитрием и был вынужден слушать, как пытают и убивают его людей.

— Этот который уже? Четвёртый или пятый? — ласково и нежно спросил у него кня’жич, отточенным жестом взболтав остаток вина в бокале и медленно пригубив его. — Ах… Не зря парижане говорят, что этот вкус великолепен под жаркое. Так каков будет твой положительный ответ?

— То, что ты просишь, невозможно! — рыкнул старик, которого тут же ударил ногой по лицу один из лакеев кня’жича.

— Не смей препираться, мурманский урод! — рявкнул парень, и в следующий момент его кулак врезался в и так уже сломанные рёбра Карбазова.

Старик тут же закашлялся кровью, впрочем, на его лице не отобразилось ни капли боли, а уже после нескольких секунд слабости он вновь с ненавистью уставился на Дмитрия.

Кня’жич мог только вздохнуть, улыбнуться и вновь пригубить бокал. Как бы ни раздражали и ни мешали ему его новые «героические сподвижники», стараниями своими более вредившие и нарушающие его планы, даже в своем воспалённом сознании он не мог позволить себе прямо сейчас убить этих надоедливых мошек. Всё это были старшие дети его новых слуг, глав малых московских кланов и чиновников еняжеского стола, присягнувших ему на верность.