— А каким узнаем, Виктор Викторович? — спросил я. — Вы же к этому клоните?

— Клоню, — согласился мой собеседник. — Есть другой способ понять, чем твой отец занимался. Это ты.

— Мои воспоминания, — кивнул я.

— Тебе уже удалось кое-что вытащить. Наверняка в твоей голове есть что-то ещё.

— Боюсь, нет. Насколько я помню, отец меня брал к менгиру всего однажды. И…

— Ты не торопись делать выводы, — перебил Козлов. — Может, и не однажды. Надо в памяти получше покопаться. Понимаешь?

Я задумался. А ведь, и правда: кто-то поставил моему носителю мощные блоки, которые я снять пока не в состоянии. Кто знает, что там, за ними? Может, видение, которое мне удалось откопать в своей голове, — лишь вершина айсберга.

— Если я был частью программы исследований, то почему меня вот так легко оставили в покое?

— А вот это — очень хороший вопрос, — серьёзно ответил Козлов. — Правильный. Думаю, есть вероятность, что твой отец привлекал тебя неофициально. И записей либо не делал, либо уничтожил их. Потому что не хотел, чтобы ты стал вроде лабораторной мышки. Сидел за стеклом, как тот монстр, которого ты изучал недавно. Так что ты, Владлен, можешь знать куда больше, чем тебе кажется. И это, с одной стороны, очень любопытно, но, с другой, опасно. Понимаешь?

Я кивнул. Что имел в виду Козлов, было очень даже ясно. Любая информация, касающаяся исследований моего отца и оставшаяся в памяти Владлена Громова, являлась секретной. Государственной тайной, так сказать. Права доступа к которой ни я, ни Козлов не имели. Такая вот дилемма.

— Я пока не знаю, как поднять воспоминания, но постараюсь над этим поработать.

Козлов кивнул. Затем кашлянул в кулак и сказал:

— Есть ещё кое-что. Насчёт твоего отца. Я покопался в архивах и не смог найти никаких данных о статье, по которой его осудили. Факт применения расстрельного пистолета тоже не зафиксирован. При этом все сведения о твоём отце изъяты из общего доступа — как будто кто-то тщательно прошерстил ОГАС. А ведь он был крупным учёным, о нём должны были писать.

— И что это значит? — спросил я.

Козлов повертел в руках шляпу.

— Не знаю. Но дело очень странное.

С этим, конечно, не поспоришь. В голове всплыли слова собеседника о том, что исследования ещё продолжаются. Без ведущего сотрудника? Хм… И о расстреле нет никаких зафиксированных сведений. И это — в госструктурах, где записывается всё. Бюрократию-то никто не отменял. И чтобы не сохранилось никаких документов о человеке, обвинённом официально… Нет, это бред какой-то. Но этот бред очень хорошо укладывался в общую схему, если вспомнить показания литовского агента.