— Инфильтрация прошла вполне успешно. Ставку сделали на вдовствующую императрицу Марию Федоровну и ее дочку, Великую княгиню Ольгу. Через них мы провели дозированный вброс информации соответственно разработанной легенды относительно альтернативного развития истории фигурантам, которые по нашим данным были ярыми монархистами и сохранили верность династии даже в условиях развала империи…

А я продолжил их радовать.

— Была проведена точечная операция по коррекции истории. Малыми силами вмешались в операцию германо-турецкого флота «Севастопольская побудка». Германский линкор «Гебен» с сильными повреждениями вернулся в Константинополь. Турция потеряла шесть кораблей. Два крейсера и четыре эсминца, четыре из которых в разной степени повреждений достались Черноморскому Флоту.

Хм, ой, как им это снова не понравилось. И что странно — все эти вопросы мы уже обсуждали и не раз и в разной обстановке. Видимо они все-таки решили снова попробовать как-то вписаться в проект 1914-го года и, причем, на руководящем уровне и при этом как-то порешать идеологические противоречия. А я продолжал.

И тут все было очень запутанно — коммунисты со стажем, бывшие реальными свидетелями и участниками тогдашних событий и тут, к их неудовольствию, ставка мощнейшей силы делается на их идеологических противников. Поэтому я так тщательно и готовился к этому разговору, так как в случае самого негативного сценария развития, я могу получить кучу неприятностей.

Не смотря на наши недавние договоренности со Сталиным, что они не лезут в эту тему, от Строгова шли намеки что со стороны ведомства Берии идет активный сбор информации о наших телодвижениях в 1914-м году ну и конечно идут попытки вербовки информаторов и персон влияния.

Они были не дураками, и я им как-то еще, несколько дней назад, закинул информацию к размышлению, как нам максимально быстро получить пользу от обладания порталом в 1914-й год. Да и Сталин 1942-го года, поварившийся в государственных интригах, ощутивший всю тяжесть шапки Мономаха, уже совершенно по-иному смотрел на многие вопросы, нежели революционер Коба, из 1914-го года. Он уже мыслил совершенно иными категориями и именно на это был мой расчет. Сейчас я разговаривал с правителем, а не с революционером, для которого строки песни «Весь мир насилья мы разрушим» были планом действия. Поэтому Сталин вполне спокойно, хотя в его голосе чуть-чуть, самую малость послышались отголоски кавказского акцента, что говорило об определенном волнении и напряжении. Возможно, они все это обсуждали и переварив ситуацию в себе, Сталин пытается надавить на меня авторитетом.