— Дальше пожарка подоспела, — сказал Прохор. — Огонь залили, тебя вытащили, но никто не верил, что ты выживешь!

— Ты-то хоть верил? — Я хитро прищурил один глаз. Черт! Больно! Веки тоже сильно обгорели. Ерунда! Если живой — даже шрамов не останется!

— А то, Серега! Я в тебя всегда верил! Ну и… спасибо тебе, дружище, ты ведь и меня тоже от смерти спас…

— Свои люди, Проха, сочтемся! Вспомни, сколько раз ты меня из всякого дерьма вытаскивал?

— Ладно, Серега, ты давай, отдыхай, сил набирайся… Если что — я рядом!

— Добро! — произнес я.

Дверь палаты еще не закрылась за вышедшим Прохором, а я уже крепко спал.

* * *

Проснувшись, я почувствовал себя намного лучше. Долго задерживаться в больнице не стоит — скоро моя регенерация побежит бешеными скачками, не дай божа врачи еще про мои «старые раны» вспомнят! Я, не без кривой улыбки (поврежденная кожа все еще горела), осмотрел свое забинтованное тело и руки. Ну, прямо «возвращение мумии» какое-то!

— А это что? — На прикроватной тумбочке лежал ничем не примечательный конверт.

Я взял его забинтованными пальцами и покрутил перед глазами. Сергею Вадимовичу Юсупову — гласила надпись на конверте. Я открыл незапечатанный клапан и вытащил из конверта визитку и фотографию 9×13-ть. С глянцевой бумажки на меня смотрел и улыбался мужчина азиатской наружности. Невзирая на ожоги, по моей коже побежали мурашки — этого человека я видел всего один раз в жизни… в той жизни. Но узнал бы его из миллиона, хотя все азиаты для меня на одно лицо. С фотографии на меня смотрел человек, пытавшийся купить перстень в тот день… Ашур Соломонович, вспомнил я его имя. Я перевел взгляд с фотографии на визитку. На лицевой стороне арабской вязью было выведено: «Ашур Соломонович Казначеев. Антиквар». А на обороте выписано от руки аккуратным и не менее заковыристым почерком: «Время пришло. Жду вас в московском ресторане 'Тысяча и одна ночь».

— Наконец-то! — с удовлетворением произнес я. — Давно пора!

Скучная и серая жизнь неожиданно вновь обретала цвета. Только какие? Ничего, поживем — увидим!