И всё же, за эти каникулы что-то изменилось. В этом хрупком перемирии, которое Варя мысленно окрестила «периодом затишья», появились новые правила. Отец по-прежнему возвращался поздно. Слышно было, как он долго возится с замком, потом тяжело, всем телом, наваливается на дверь. По коридору плыл густой запах спирта и табака. Но вместо привычных криков и грохота, раздавались лишь тяжёлые, шаркающие шаги в сторону спальни и глухой стук — упал на кровать. И тишина.

— Что это с ним? — спросила Варя у матери однажды вечером, когда они мыли посуду.

Мать, не поворачиваясь, пожала плечами. Её спина казалась напряжённой.

— Устаёт, наверное. Возраст, — в её голосе прозвучала такая отчаянная надежда, что Варе стало не по себе. — Может, и правда, к старости ума набирается…

Варя ничего не ответила, лишь сильнее сжала в руке мокрую губку. Она чувствовала, как по спине пробегает холодок необъяснимой тревоги. Она ещё не догадывалась, какой страшной ценой будет куплено это внезапное «прозрение» отца.

* * *

Каникулы закончились быстро за домашней суетой, пришло время возвращаться на учебу.

Отец не был жадным — это качество он презирал и в себе, и в других. Поэтому каждое первое число на Варину карту без напоминаний поступала сумма, позволявшая не думать о подработках. Она была благодарна, но тратила с умом, словно боясь нарушить негласный договор. Отец, начальник департамента с солидным окладом, предлагал снять ей квартиру, подальше от общежитской суеты. «Зачем тебе этот балаган?» — недоумевал он во время редких звонков.

Но Варя отказалась. Ей был нужен именно этот «балаган»: ночные разговоры на кухне, одолженная до стипендии пары сотенных, вечная суета и ощущение причастности к чему-то большому и немного хаотичному. Сидеть одной в съёмной квартире казалось ей худшей версией взрослой жизни.

* * *

Уголовное право, начавшееся на втором курсе, оказалось минным полем. Каждое дело, которое Варя изучала, взрывалось внутри осколками чужой боли. Она старалась держаться, выстраивать профессиональную дистанцию, но раз за разом проваливалась в ледяную воду чужих трагедий. Особенно когда речь заходила о насилии в семье.

Она листала материалы очередного дела. Сухие строки протокола казались неуместными, кощунственными рядом с фотографиями избитых детей и женщин с потухшими глазами.

«– Почему не обращались ранее?»

«– Он обещал, что это в последний раз».

«– Что изменилось сегодня?»

«– Он на ребёнка руку поднял. Сын в хирургии… переломы рёбер…»

Варя резко закрыла папку. В горле стоял ком. Почему? Почему нужно ждать, пока сломают рёбра твоему сыну? Она вспомнила, как сама, будучи маленькой, пряталась под столом от отцовского гнева, и как мать потом шептала: «Тише, тише, он больше не будет». Но он был. Снова и снова.