Муж смотрел на неё, и в темноте глаза его теплились всеми тремя огнями сразу. Карий, жёлтый, зелёный с золотыми искрами.

– Это ещё не «да»? – тихо уточнил он.

– Это ещё не «да». Это «я больше не говорю “нет”». Разница большая. – Анастасия помолчала. – И сначала архив, Гор. Я не отступлюсь, мы должны узнать, что скрывает твоя мать. Не для того, чтобы передумать. Для того, чтобы, когда наш ребёнок. Гипотетический. Когда этот ребёнок спросит «почему я такой», мы не отвечали ему заученной фразой про причудливую древнюю кровь. Цепочка молчания на нашем ребёнке закончится. Вот это – моё единственное условие.

– Принято единогласно, – сказал Горан хрипло. – Тремя голосами принято.

***

Дома Горынские не зажигали верхний свет, им хватило лампы в дальнем углу спальни и огней города за не зашторенным окном. Анастасия потом не смогла бы сказать, кто первым сделал шаг. Наверное, оба, как это бывает, когда шаг назрел давно и ждал только окончания всех слов и взглядов друг на друга.

Анастасия прижалась ухом к груди мужа, просто постоять так, минуту, не больше, и услышала знакомое. Три ритма, сплетённые в один, чуть сбивчивый, как оркестр, вечно настраивающийся и оттого живой.

– Слышно? – спросил Горан ей в макушку.

– Всех. – Анастасия подняла голову и заглянула ему в глаза, обращаясь к троим сразу. – Знаешь, чего я хочу? Чтобы вы сегодня не прятались. Ни один. Мы с тобой весь вечер говорили про ребёнка, которому нужно, чтобы его принимали целиком. Так вот, начнём с тебя. Целиком, Гор, со всем твоим невозможным характером в трёх экземплярах.

Горынский выдохнул, медленно, будто избавлялся от того, что держал при себе годами, и притянул жену к себе.

– Ты не представляешь, – голос его ушёл вниз, в низкий бархатный тон, от которого у неё всегда теплело в груди, – как давно я ждал, чтобы ты сказала это именно так. Не «я привыкла» или не «я не против». А вот так «целиком».

– Я долго училась, – призналась она ему в плечо. – У меня были худшие учителя. Контракт и гордость.

– У меня страшнее, – муж ехидно улыбнулся, и в его зелёных глазах промелькнули золотые искорки, – тысяча лет родовой скромности.

– Горынские и скромность?

– Мы скромно считаем себя лучше всех.

Анастасия рассмеялась, и её смех перешёл в тихий вздох, когда его теплые ладони, невозможно осторожные для существа, способного сжечь всё на свете, легли ей на спину. Дальше слова стали короче, а потом почти закончились, и остались свет лампы, дыхание и голоса. Три голоса одного мужа, звучавшие по очереди и вместе.

Карий шёпот у виска, тихий и надёжный. Жёлтое сонное тепло где-то у плеча, бормочущее что-то бесконечно ласковое про «наконец-то» и «никуда не отпущу». И зелёные искры смеха у самого уха. Змей и здесь не удержался от комментария, но впервые за всё время брака Анастасия была с ним полностью согласна.