— Идем, Григорий, — подошел Боголюбов, сумевший подняться на ноги. — Ты его уже достаточно наказал.
— Хорошо, — пьяно согласился я. — Но это я у тебя заберу, — потряс я шашкой над полицейским. — Чтоб не махал ей на честных людей...
Чувствуя, как от стыда краснеет лицо, я закрыл его руками. Это же надо такое натворить! И как мне теперь оружие честному служаке возвращать? Как смотреть ему в глаза? Блин! Ну ведь чувствовал, что не люблю алкоголь, что не хочу его... Все! В следующий раз, какое бы задание ни было, в рот — ни капли! Еще и все деньги небось выигранные просадил.
Желая отвлечься от воспоминания о «наказании» городового, я полез шариться по своим карманам, чтобы оценить, осталось лишь хоть что-то после проведенной ночи. Нашел. Но только кроме нескольких купюр, я нашел и еще кое-что. Небольшой смятый клочок бумаги. Развернув его, я начал читать написанные строки и краска стыда и ужаса вновь залила мое лицо...
Глава 9
Люблю тебя, Лидия, ты яркий мой свет.
Мечтою хранимая, милей тебя нет.
...
Чем дальше я читал клочок бумаги, тем больше понимал — кому и о чем написаны эти сроки. Причем, написаны они были не моей рукой, что вызывало и облегчение — удержался! Сумел даже в таком состоянии не побежать к ней! И удивление, а у меня-то откуда в кармане чужая записка? Ужас, а вдруг записка дошла бы до нее, а она на нее ответила? причем — благосклонно?!
Но настоящий какой-то суеверный ужас вызвала подпись в конце —Вечно твой Григорий Б .
— Ч.. чего? — мой голос дрогнул. — Я не мог такого написать. Я же даже не поэт...
Теперь я был рад уже не только тому, что записка просто не дошла до адресата, но и тому, что я ее просто не выкинул где-то или не оставил у Воронцовой «под дверью».
— Вспоминай, вспоминай... — зашептал я себе под нос и, стараясь «помочь» своим мозгам, стал массировать виски. — Ну же... Как это произошло...
Память будто в насмешку не отзывалась. Хотелось взвыть в отчаянии...
— Так. Спокойно, — постарался я взять себя в руки. — Дышим ровно, сейчас я все вспомню. Надо дать себе лишь чуток времени...
Не знаю, что помогло больше — самовнушение или не отступающий страх, что я совершил что-то непоправимое, но я наконец вспомнил, как эта записка появилась на свет...
— Уф, вроде оторвались, — выдохнул Анатолий, упираясь ладонями в свои колени.
После свистка городового мы сначала медленно, но с каждым шагом все сильнее ускоряясь, побежали вдоль улицы. Затем свернули в какой-то переулок между домами, я на ходу бросил перед собой «брызги», когда на нашем пути попробовали встать какие-то мужики, после чего мы еще около получаса блуждали по задним дворам работных и частных домов. Я даже успел протрезветь маленько. И вот мы выбежали из хитросплетенья улиц к широкой Большой Лубянке.