На сто шестьдесят седьмой школе зимой всегда заливали каток. Мы бегали туда, хотя тетя мне категорически запрещала ходить до Дзержинки. И всегда понимала, куда я удрал. По раскрасневшимся щекам, соплям до подбородка и окоченевшим рукам, которыми я едва мог пошевелить.

У некогда зеленого сквера на Авроре, обустроенного аккурат перед появлением иносов, мы изредка сидели по вечерам, после тренировок. Обсуждали проходящих девчонок, смеялись и радовались жизни.

Как давно это было! Казалось, даже с кем-то другим. Мне стало невероятно совестно, что я не ценил все эти маленькие бытовые радости. Считал все происходящее не стоящим внимания. А ведь это и была жизнь. Самая настоящая.

Теперь на меня взирали лишь блеклые тени прошлого, которые и угадывались-то с большим трудом. И чтобы вспомнить о них, приходилось немало постараться. Теперь все безвозвратно ушло, без шансов вернуться.

Воздух пах гарью, резиной и почему-то жженым сахаром. Будто одна из бомб прилетела в кондитерскую в разгар производства.

Приземлившись на истерзанную артиллерией улицу Мориса Тореза, кьярд пробираться вперед по обломкам асфальта. А я чувствовал десятки обращенных на меня взглядов. Настороженных и уставших. Взглядов последних защитников Петербурга.

Стена сложилась, как карточный домик, когда мои линии пробежали к ней и коснулись оборонительного заклинания. К невероятному ужасу и одновременно облегчению тех, кто ее подпитывал. Потому что все защитные артефакты, которые только могли аккумулировать силу, уже закончились.

Я спешился и взяв кьярда под уздцы перешел по мосту, сразу оказавшись во владениях Романова. Пограничники, первая и самая надежная опора Императора, встретили меня с ужасом на оцепеневших лицах. Потому что даже самый последний маг чувствовал мощь, которую я нес в себе. Просветление Идущих по Пути и Скверну Падших.

— Мне нужен Император! — не сказал, прогремел я так, что задрожали стекла.

Мне не ответили, но я был уверен — услышали. И передали. Так быстро, как только могли.

Романов, укрывшийся сейчас в Меншиковском дворце, спешно собирался на аудиенцию к бывшему подданному. Это я тоже почувствовал. И презрительно скривился. Пока его люди гибли, полупьяный Император сидел в безопасном месте и курил одну за одной.

Еще я чувствовал замешательство и неуверенность. Почему-то Поток нес одну мысль, которую про себя повторял Романов: «перевернутый маг». Кто ж знает, что это значило? Может, Император попросту уже так сильно залил свой мозг алкоголем, что стал бредить? Тоже вполне вероятно. По крайней мере, мысли его казались мне невероятно туманными.