Мордой в подушку я рухнул где-то между шестой и седьмой сотней граммов. Точно по канону, как и тогда…

Проснулся в тишине.

Не было лаванды. Не было Карининого пения в ванной. Солнечный прожектор высветил ромб не слева от кровати, а справа, и в этом золотистом свечении плавали пылинки.

Голова гудела, как барабан стиральной машины, горло выстилала наждачная бумага, а сердце колотилось так, будто уже все поняло раньше меня. И с каждым ударом улыбка делалась все шире.

Я нашарил телефон.

Шестнадцатое ноября. 07:44.

Шестнадцатое. Да-а-а! Хотелось пуститься по комнате в пляс, но я замер, уставившись на дату и боясь моргнуть. Восемнадцать витков подряд я жил в дне без будущего, как жук в спичечном коробке, и вот коробок открыли. Игла проигрывателя проскочила выщерблину на пластинке, и песня заиграла дальше.

— Получилось, — сказал я вслух, звук отдался в черепе, как эхо от удара железкой по колоколу. — Мигель, зараза, ты гений!

Я сел. Мир качнулся, но нехотя встал на место. Перстень на пальце был теплым — не раскаленным, как в ночные секунды связи, он ощущался, как чужое касание. Система пришла в этот мир минувшей ночью, и артефакты жнецов проснулись вместе с ней. Я потянулся к кольцу мысленной командой и ощутил тяжесть: триста пятьдесят килограммов, пятеро человек в стазисе.

Доброе утро, мои хорошие! У нас получилось: наступило завтра, мне осталось дождаться горничную и прикончить ее. Хотелось завершить квест побыстрее, но спешить было нельзя.

За окном, далеко внизу, выла автомобильная сигнализация, и ее не перекрывали ни голоса, ни утренний гул отеля. Мир снаружи уже часов восемь как кончился, просто я проспал похороны.

Я прокрался к окну. Внизу раскинулся покинутый пляж, пустой и мятый, как постель после бессонной ночи: перевернутые шезлонги, забытое полотенце в кромке прибоя. Вдоль волнореза туда-сюда возило одинокого надувного фламинго. Увязая в песке и спотыкаясь, брела женская фигура в распахнутом пляжном халате — брела никуда, как заведенная игрушка. Тянуло дымом.

Новый мир начинался в точности таким, каким я его запомнил, только в первый раз у меня было похмелье и не было понимания, а теперь имелось и то и другое.

Прекрасно! Просто замечательно… Или нет? Что теперь делать, ведь связи с нашими больше нет. В петле у меня было окно — три секунды в 23:29, теперь оно осталось в прошлом.

Телефон тоже приказал долго жить: вместо делений сети — прочерк, вместо интернета — вечное «подключение». Позвонить Свете и узнать, доехал ли Витек, невозможно.

А потом за дверью заскреблись.

Так скребется кошка, которую не пускают в спальню. Только вперемешку со скрежетом из-за двери доносилось утробное урчание. От таких звуков у любого нормального человека волосы бы зашевелились на голове.