Народу на остановке мало, и деревенские ходили, внимательно осматривая каждого. Подошли и до Жеки, стоявшего на самом краю платформы.
— Во! Вот он! — заорал заляпанный в грязи деревенский, показывая пальцем в Жеку.
Деревенские подошли ближе, расходясь в стороны, чтобы напасть с разных сторон. Жека деревенских презирал. Пацанских понятий они не знали, творили лютый беспредел. Вот и сейчас без базара решились напасть. Даже не кинув предъяву. А если бы это не он насовал их другану, и это стоял левый пацан?
Деревенские были все низкого роста, но крепкие. То, что деревенские почти все низкорослые, Жека давно уже заметил. Первый, в фуфайке и спортивной шапке пирожком, напал один. Жека подбил ему правую чашечку на ноге, и зарядил потом прямым хуком в рожу. Тот сразу осел на жопу, и закатался, визжа, держась за искалеченную ногу. Второй и третий бросились одновременно, с боков. Жека кинул правому сумку с картошкой в рожу, в это время, присев, из низкой стойки, подсёк левого, и добил потом левой же ногой, пяткой в челюху. Получилось красиво. Прямо как в фигурном катании, на одной ноге всё. Потом зарядил по яйцам правого, и шлёпнул его в нос кулаком. Сопатка хрустнула, и правый, завопив, схватился за неё, и нагнувшись, поковылял прочь. Четвёртый не стал связываться, что-то матерно крикнул, и сиганул с остановки через железнодорожную линию прямо в болото. Тот, кого Жека прибил в деревне, пьяно качаясь, последовал за ним. А тут и электричка подошла, Жека сел и поехал домой.
Потом настала зима. 1990 год запомнился многим. Уже в конце 1989 резко ухудшился ассортимент товаров в магазинах. Исчезло многое. В первую очередь сигареты. Не стало вообще никаких. Даже без фильтра. Однако они почему-то были на рынке у спекулянтов, и сразу в 10 раз дороже. «Прима» если в середине лета ещё лежала везде за 30 копеек, то сейчас за 3 рубля её можно было купить на рынках у бабок-спекулянток, торгующих с лотков и ящиков. Правда, бабки это были чисто условные. Утром привозили их на девятках крепкие парни, рассаживали по местам, клали товар. Вечером так же забирали, считали деньги. То, за что мотали срок Светкины родители, начинало становиться нормой жизни. Спекуляцию стали называть «дело». Даже мусора не гоняли с вокзального базара бабок-спекулянток. Могли подойти и разбить дубинкой бутылки с водкой, или забрать сигареты. Но и то, это если бабка на чужую точку залезла, не заплатив вокзальным мусорам.
Пропал сахар, потом мука, лапша. В городе был специальный молочный магазин, и там ещё можно было достать сливочное масло, сыр, сметану, кефир, ацидофилин, но очереди были такие, что мама не горюй — туда тащились со всего города, потому что молочные отделы во всех районных магазинах были абсолютно пусты. В пору закрывать, и вешать табличку «Все ушли на фронт». Про колбасный и говорить нечего. Там был шанс купить только залежалое, синее сало, либо пельмени в пачках, от которых могло быть несварение.