– Я попробую. Но даже если получится, печатать он долго не сможет. Руки изранены, будет больно.
– Больно и совсем невозможно, это разные вещи. Поэтому, если будет осуществимо, освободите, пожалуйста, пальцы рук. Правильно, Денис Гордеевич?
Он улыбнулся и кивнул. А потом поймал мою руку и прижал кисть к своим губам. Поцеловал тыльную сторону и хулигански лизнул на прощанье. Хорошо, что врач стоял спиной, готовя инструменты.
– Держись. – Шепнула я и чмокнула в свободную от бинтов щёку. И ушла, чтобы не видеть этот ужас. Даже на секунду я не разрешала себе подумать, какие у Дениса раны, как он страдает. Не рассматривала синяки и ссадины. Даже не подняла покрывало, чтобы увидеть, что у него на теле.
Потому, что мне так его жалко, словно всё это у меня самой. Зацепиться взглядом хоть на секунду, и всё, реветь без остановки. Лучше я буду оптимизировать его пространство и жизнь.
В туалет водит Ремизов, ест он сам. Осталось придумать, как общаться и работать с документами. И просто выздоравливать. Я себя почти в этом убедила, как меня поманил в кабинет Ремизов.
– Уделите мне, пожалуйста, пару минут, Алёна Всеволодовна.
– Да, конечно. Спасибо вам за помощь.
– Не за что. Тоже хотел вас благодарить. Боялся, что вы ударитесь в рыдания, и мы все погрязнем в меланхолии.
– Это точно. Поэтому я к Терлянскому не приглядываюсь и не спрашиваю у доктора о тяжести состояния. Делаю что могу и всё.
– Именно об этом я вам и говорю. Вы действуете разумно. И у меня, в связи с этим вопрос, сколько ещё вы здесь пробудете?
– Владимир Иванович, я уже говорила вам о сроках договора. Я нахожусь здесь по контракту. Уеду сразу после его исполнения.
– Вы настаиваете, на существовании договора?
– Совершенно верно, Владимир Иванович. У меня нет никаких сведений о его аннулировании или изменении условий. Ни супруг, ни Терлянский, мне об этом не сообщали.
– Вы так отстранённо говорите о ситуации, словно она происходит не с вами. Словно обсуждаете жизнь какого-то постороннего человека.
– Так и есть. Вы хороший психолог и всё отлично понимаете. Я действительно, не думаю о том, что обязательства выполняю сама. Смотрю на свои услуги, как будто со стороны. Веду калькуляцию исполнения. Но даже на секунду не могу себе признаться в том, что происходит.
– Вы понимаете, что потом рванёт?
– Да. После отъезда я закроюсь в одиночестве. Буду плакать, смотреть мелодрамы, есть фаст фуд и, может быть, даже пить вино. И так по кругу. Не знаю, за сколько всё это пройдёт. Но всякое горе заканчивается, и моё закончится.
– Вы планируете вернуться к мужу?