— Нет, товарищ Милославский, мне сверху намекнули отправить тебя в понедельник в Балашиху, на эту дату уже и комиссию назначили.

— Весело! Без меня меня женили, получается. А подготовиться?

— Тебе-то чего готовиться, вдохнул через нос, рот открыл, трепаться начал, вот и вся готовность. Ты ж у нас этот, оратор-балабол, речей дома заранее не пишешь. Так что отдыхай два дня, а в понедельник с утра в КУОС, я уже пообещал.

— Есть, в понедельник с утра в КУОС.

Вечером позвонил родителям, сказал, что скоро пойду в отпуск, приеду в гости. Получил втык за исчезновение на два месяца, мол командировка командировкой, а позвонить маме с папой ты обязан. Пришлось объяснять, что там, где мы испытывали новый прибор, телефонной связи нет, а письмо идет дольше, чем я сам вернусь. Куда деваться, родился сыном — изволь потерпеть нравоучения, к примеру, что хороший сын и с Марса нашел бы способ позвонить.

Второй звонок в одну Арбатскую квартирку:

— Добрый день!

— Вечер уже, Милославский. Может, и добрый. До твоего звонка, точно был добрый.

— Елена, привет! Жанна дома?

— Может и дома, тебе что?

— Какая-то ты печальная. Как там у Есенина было: 'Ты жива еще, моя…

— Милославский, не хами! Какая я тебе старушка? Чего надо?

— Жанку позови к трубе, говорить буду.

— Сейчас. Жан, бывший твой хмырь нарисовался, тебя спрашивает! Подойдешь?

— Алло. Слушаю.

— Привет, Жанна! Вернулся из командировки, готов к сотрудничеству.

— Я не готова.

— Ну тогда прошу прощения за беспокойства. Бате привет! — Буду я еще терпеть чьи-то закидоны на ровном месте. Аккуратно положил трубку на зеленый плоский телефон Рижского радиозавода. Только сейчас понял, что он мне напоминает по дизайну — вылитый шведский экспериментальный танк. Такой же зеленый и раздавленный, словно на нем сидел кто-то очень тяжелый. Но в меру, не в лепешку раздавил, а чтоб еще мог аппарат функционировать. Внезапно шведский танк ожил и зазвонил:

— Алло.

— Жорж, ты не охренел?

— Обоснуй.

— Ты пропадал два месяца, потом нарисовался весь такой веселый и заявляешь, мол здрасьте, готов к сотрудничеству. А потом трубку бросаешь как козел.

— Ты же знаешь, где я служу. По-другому не будет. Или ты принимаешь меня таким, какой я в наличии, или ищешь другую комплектацию в другом месте. Я же мирюсь с твоими закидонами, принимаю твой мир.

— А что не так с моим миром? И чем мой мир отличается от твоего? Тем, что я не такое бесчувственное бревно?

— Я молчу про Содом и Гоморру, кои творятся в вашем училище и вообще в театральной сфере. Мне несколько неловко, что моя девушка дышит тем воздухом, но мирюсь. Ты такая, какая ты есть.