— Спасибо тебе, Георгий, — прошептала она. — Спасибо тебе, Родина.
Берлин, штаб Оккупационных сил РККА в Германии. 20 ноября 1941 года.
Я кивнул Грибнику, и Бормана увели. Через час привели Геббельса. Он был даже меньше ростом, чем я ожидал. Худой, с острым лицом и потускневшим взглядом. Трудно было представить, что эта мартышка пудрила мозги миллионам.
— Господин Маршал, — с вызовом сказал министр пропаганды на довольно приличном русском, — вы, наверное, гордитесь своей победой.
— Я горжусь своей армией, своим народом, своей страной, — ответил я. — А вы, господин Геббельс, чем гордитесь?
Тот усмехнулся, но усмешка эта была кривой, нервной, как на карикатуре Кукрыниксов.
— Я горжусь тем, что мы не сдались. Мы сражались до конца.
— Это вы-то сражались до конца? — переспросил я. — Забились, как крыса, в подвал и даже застрелиться не сумели.
Министр пропаганды посмотрел на меня с ненавистью, но промолчал.
— Чтобы вы ни говорили, веры вам нет, — продолжал я. — Вы — мастер лжи. Вы врали немецкому народу, врали миру, врали самим себе. И теперь вы сидите передо мной — живое доказательство того, что ложь не работает.
— Мы проиграли войну, — выдавил он, — но идея бессмертна.
— Идея? — я усмехнулся. — Ваша идея была построена на крови, ненависти, уничтожении миллионов людей. И теперь эта идея мертва. Как мертвы многие из тех, кто верил в нее.
Геббельс опустил голову. Я видел, как дрожат его пальцы.
— Что вы хотите от меня? — спросил он.
— Я хочу, чтобы вы публично признали свою вину, — сказал я. — Признали, что вы сделали с Европой, с Советским Союзом, со своим народом. Это не поможет вам избежать суда, но поможет вашей семье. Жене, детям.
Он вздрогнул, услышав это, спросил:
— Что с ними будет?
— Мы не воюем с женщинами и детьми, как вам уже было сказано, но учитываем готовность нацистских преступников сотрудничать со следствием.
Министр нацистской пропаганды поднял глаза. Теперь в них не было ни намека на фанатизм.
— Я расскажу вам о пропагандистских структурах, — сказал он тихо. — О том, как мы управляли сознанием масс.
— Начинайте, — сказал я.
Глава 17
Геббельс помолчал, видать, собираясь с мыслями. Понятно, что говорить правду такому брехуну было нелегко. Отвык. Потом заговорил — тихо, монотонно, с трудом подбирая слова, словно читал лекцию без подготовки.
— Пропаганда, — начал он, — это не просто информация. Это искусство управления массами. Я понял это еще в двадцатые годы, когда мы только начинали. Немецкий народ был раздроблен, унижен, озлоблен после Версаля. Ему нужна была идея, за которую можно ухватиться. Мы дали ему эту идею.