тонкая лесть, призванная разжечь честолюбие и тщеславие адмирала. Шепотьев умело выстраивал свою речь, подводя собеседника к единственно верному, по его мнению, выводу. Юзефович слушал, затаив дыхание, его сердце бешено колотилось в груди. Каждое слово министра падало в его душу, как капля расплавленного металла, выжигая сомнения и страхи, оставляя лишь жгучее желание власти. — Мне? — сглотнув, переспросил Карл Карлович, облизав пересохшие губы. Его голос дрогнул, выдавая охватившее его волнение. — А кому еще? — пожал плечами Шепотьев с видом человека, озвучившего очевидную истину. — Из полных адмиралов остались только вы, господин командующий… Из всех вышеперечисленных лишь у вас имеется реальный шанс надеть большую императорскую корону и остановить, наконец, эту братоубийственную войну… Эти слова прозвучали как приговор и как пророчество одновременно. Шепотьев умело играл на самых сокровенных струнах души Юзефовича — на его честолюбии, жажде власти и тайном желании увековечить свое имя в анналах истории. Он рисовал перед мысленным взором адмирала картины будущего величия и славы, заставляя поверить в свое предназначение. Юзефович, уставившись мутным взором на светящуюся голограмму завещания, надолго погрузился в раздумья. Его мысли метались, словно загнанные звери, то обгоняя друг друга, то сталкиваясь в лобовом противостоянии. Слова бывшего канцлера, похоже, упали на благодатную почву. Карл Карлович действительно после смерти императора Константина и до избрания его преемника питал некоторые иллюзии насчет занятия трона, так как в самом деле считал себя достойным кандидатом на этот пост. Он помнил те бессонные ночи, когда, лежа без сна, представлял себя на троне. Эти фантазии, рожденные уязвленной гордостью и неудовлетворенным честолюбием, последнее время сильно терзали его душу, заставляя скрежетать зубами от бессильной ярости. И вот сейчас, кажется, эти мечты снова обретали реальные очертания. Призрачный шанс, о котором он не смел и помыслить, вдруг оказался так близко, что его можно было коснуться рукой. Искушение было столь велико, что у Юзефовича закружилась голова, а пальцы судорожно сжались в кулаки. Но вместе с искушением пришло и подозрение. Внезапная щедрость Шепотьева, его готовность поделиться столь опасным секретом — все это не могло не настораживать. Прищурившись, Юзефович впился цепким взглядом в лицо собеседника, пытаясь разгадать его истинные намерения. — Что мне помешает силой заставить тебя передать мне этот документ? — спросил Карл Карлович,