теперь Агриппина Ивановна поняла, что это была всего лишь голограмма, а не настоящий ребёнок. Вице-адмирал машинально потянулась к лежавшему на полу пистолету, но тут же ей в голову уперся ствол винтовки — штурмовики первого министра были начеку. Птолемей, видя, как изменилась в лице Хромцова, хохотал без остановки так долго и сильно, что аж сам устал. — Вы бы видели себя сейчас в зеркало, — издевался над несчастной Граус, — и так суровая, как космический вакуум, а теперь ещё и поглупевшая в одночасье… — Я действительно глупа, — еле сдерживая себя, промолвила вице-адмирал, сама ещё до конца не веря, что вместо внучки на коленях Птолемея была лишь трёхмерная голографическая картинка высочайшего разрешения. — Но впредь я обещаю, что стану гораздо умней. — Не давайте клятв, которые не можете выполнить, Агриппина Ивановна, — перебил её первый министр, к этому моменту уже переставший смеяться. — Вы навсегда останетесь такой же простофилей, какой были всегда. К сожалению, для нас обоих одной только верности, которую вы до этого момента выказывали, мне уже недостаточно, чтобы вы по-прежнему оставались рядом. К тому же после сегодняшнего демарша это в принципе невозможно. Убить вас, в отличие от ваших сообщников, я тоже не могу себе позволить, ибо вы, к сожалению для меня всё ещё являетесь значительной фигурой в среде военных. Поэтому ваша казнь может вызвать недовольство многих офицеров и космоморяков моей эскадры, а этого мне сейчас не нужно… — Вы сказали: «не могу убить, в отличие от ваших сообщников», — недоуменно переспросила Хромцова, пытаясь понять фразу своего собеседника. — И что вам неясно в моих словах? — удивился Птолемей, пожимая плечами. В это самое время из всё ещё распахнутых дверей, ведущих с мостика в центральный коридор, стали доноситься стоны и проклятия умирающих. Вице-адмирал Хромцова с ужасом поняла, что это штурмовики первого министра жестоко расправляются с её безоружными офицерами и «морпехами» с ее родной «Паллады». — Негодяй, вы же обещали им безопасность! — воскликнула вице-адмирал, еле сдержавшись, чтобы не броситься на Птолемея и не перегрызть ему глотку. Через минуту крики и шум борьбы стихли, дело было закончено. — И даже за это неуважительное ко мне обращение я вас прощаю и наказывать не стану, — усмехнулся Птолемей Граус. — Всё это эмоции, и не стоит обращать на них особого внимания. Знаете, если бы я убивал всех, кто меня когда-либо оскорбил, то трупы бедолаг некуда было бы девать… — Но моих людей вы всё же не пожалели! — в отчаянии